С непривычным для себя волнением он вынул из кармана губную гармошку, принялся негромко наигрывать вальс «На сопках Маньчжурии». В замкнутом пространстве старого хозяйственного здания, мягко отражаясь от почернелых от времени бревенчатых стен, голос гармоники звучал загадочно и таинственно.
Полина, не сводя с Гришки восхищенных глаз, торопливо поднялась, плавным, изящным жестом подала ему свою узкую ладонь.
– Могу я пригласить своего кавалера на вальс? – спросила она, жеманно вытягивая губы трубочкой, как бы изображая из себя барышню-недотрогу. – Уж вы, пожалуйста, не откажите бедной девушке, влюбленной в вас до… умо-помра-чения.
Григорий с небывалой нежностью обнимал Полину одной рукой за талию, в другой держал гармонику, играя вальс с таким воодушевленным чувством, с каким еще никогда не играл даже на гармошке. Они долго кружились; уже стихла музыка, но у них в головах она еще продолжала мило звучать, и только устав от непрерывного движения в течение нескольких минут, они, обнявшись, упали на теплое сено, как на свадебное ложе.
К исходу шестых суток полк подняли по тревоге: поступил приказ немедленно выдвигаться к линии фронта, который проходил отсюда в пятидесяти километрах. И сразу же хутор, до этой минуты живший размеренной, в чем-то даже чуточку беззаботной жизнью, многоголосо загудел, словно растревоженный пчелиный улей.
Стали прибывать могучие тягачи, натужно таща за собой дальнобойные орудия, обычные рабочие трактора с открытыми верхами тянули орудия меньшего калибра. Строились в маршевые роты пехотинцы и тотчас уходили на Запад, откуда доносились приглушенные расстоянием разрывы. Все так же громко тарахтя неисправным мотором, чихая сизыми выхлопами дыма, куда-то промчался на своем «Одере» связной Серега Кулеватов. Из садов и левад, безжалостно ломая сучья, сваливая наземь и корежа гусеницами кое-где еще уцелевшие коричневые плетни, взрыхляя мягкие, податливые от былой ухоженности огородики, танкисты выгоняли боевые машины, выбираясь наикратчайшим курсом на проселочную пыльную дорогу, чтобы привычно занять место в походной колонне.
Григорий, ориентируясь по жестам стрелка-радиста Леньки Бражникова, аккуратно сдал назад, чтобы не разворотить кормой танка летнюю печку, которую недавно с такой любовью отремонтировал. Осторожно въехал задом в узкое пространство между молодыми яблоньками и грушами и, только убедившись, что курчавившийся зеленью и розовыми мальвами сад не пострадал, уверенно направил машину вперед в обширную рваную дыру в покосившемся, но исправном плетне, выбираясь на уличный простор, словно огромный серый от пыли неуклюжий слон из посудной лавки. С интересом наблюдавшие за его короткими перемещениями в небольшом палисаднике танкисты, сидевшие на броне, ждавшие команды начала движения, от души захлопали в ладоши.
– Ювелир! – блаженным голосом заорал Ванька Затулин, слегка завидуя в душе ловкости и умению своего друга механика-водителя, и, вытянув руку, показал Григорию большой палец. – Знатная работа, братка!
Григорий проворно выбрался из танка, сцепил широкие ладони над головой, потрясая ими, принялся с шутливым наигрышем раскланиваться во все стороны, как будто он стал победителем в некоторой забавной игре, и благодарил зрителей за бурные овации. Глядя на его шутовское выступление, танкисты еще больше оживились, подыгрывая отчаянному парню, принялись от души хлопать и по-разбойничьи свистеть, сунув грязные, пропитавшиеся соляркой пальцы в рот.
Неизвестно, как долго продолжалось бы охватившее танкистов веселье, не появись в это время старший лейтенант Дробышев в сопровождении тщедушного паренька в великоватой для него пилотке, которая то и дело сползала на его глаза. Это был знакомый Григорию связист, который позавчера рассказывал сослуживцам о своей жизни с молодой женой. Он шел семенящей походкой сбоку Дробышева, крепко держа за ремень перекинутый через плечо ППШ, поминутно заглядывая в суровое лицо командира, что-то все время взволнованно говорил. Смех тотчас оборвался, и все принялись с настороженным вниманием наблюдать за ними, заранее подозревая, что сейчас произойдет что-то не совсем приятное.
– Наш новый заряжающий, – сказал, подходя, Дробышев, поморщившись, как от зубной боли. – Вместо Ведясова, который в медсанбате, похоже, надолго застрял. – И видя, что танкисты его новость приняли с молчаливым неудовольствием, добавил: – Рябчев распорядился. Прошу любить и жаловать.
Паренек поспешно шагнул вперед; по всему видно, догадываясь, что он пришелся танкистам не ко двору, вымученно улыбаясь, громко сказал, чтобы услышали все:
– Меня Семен зовут, а фамилия Вихляйкин. Я родом из деревни Вихляйка. Это на Сахалине. У нас в деревне все Вихляйкины, как-то так вот повелось исстари.
Кто-то протяжно присвистнул от удивления, и вновь наступила мрачная тишина. Сочувствуя ни в чем не повинному парню, которого, быть может, даже не по своей воле назначили быть у них в экипаже новым заряжающим, Григорий с напускным почтением протянул ему руку.
