– У него тетрадь в кармане, – подсказал Гришке стоявший рядом молодой красноармеец с перебинтованной головой. – Мы с ним когда разговариваем, я пишу ему слова на листе. Он у нас как бухгалтер, – беззлобно пошутил он и дружески хлопнул Илькута по спине. – Мировой у вас друг! На такого всегда можно положиться.
Григорий одарил шустрого всезнающего бойца благодарным взглядом, вынул из кармана письмо и молча передал Ведясову.
– П-пой-ду, п-по-чит-таю, – сказал Илькут. – Х-хо-чу п-по-быть од-дин. Из-звини-и, Г-гри-ша.
В это время откинулся полог одной из палаток, и оттуда вышла медсестра с маской на лице, туго покрытая светлой косынкой. На ее облезлом белом халате спереди были бурые пятна крови. Увидев стоявшего в одиночестве Григория, она вновь юркнула в палатку, и через минуту оттуда вышла Полина, на ходу снимая халат и маску с лица.
– Мне Ольгуша передала, что ты здесь, – сказала она, подходя, вытирая тыльной стороной ладони потное, бледное лицо, выглядевшее очень усталым, с синими кругами под ввалившимися глазами. – Как там самочувствие у Дробышева? – поинтересовалась Полина уже как фельдшер, с откровенной любовной привязанностью разглядывая счастливое от встречи с ней лицо Григория. – Рана у него легкая, думаю, скоро совсем поправится. А вот вашему товарищу Илькуту повезло меньше, месяца два ему придется восстанавливаться. А то и все три.
Григорий поглядел в сторону, где прямо на траве расположился Ведясов, привычно поджав под себя ноги. Сейчас он был похож на самого настоящего буддийского божка, – широкоскулый, с раскосыми глазами. Он внимательно читал письмо, напряженно шевеля припухлыми губами, а по похудевшим, но все еще широким щекам у него катились слезы.
Григорий перевел слегка затуманенный взгляд на Полину, и она, взглянув в его глаза, внезапно почувствовала, что опасно в них тонет, ноги заметно ослабли, и не было у нее больше сил сопротивляться извечному жизненному закону – влечению друг к другу женщины и мужчины. Ей захотелось остаться с любимым наедине.
– Гриша, – тихо попросила Полина, – прокати меня на своем велосипеде.
Пока Григорий выводил велосипед из сада, девушка сбегала в палатку, чтобы оставить халат, а когда вернулась, выглядела уже посвежевшей, успев, всего лишь за какую-то минуту навести на пухлые щечки румяна и слегка подкрасить глаза. Она села к нему на раму, до дрожи во всем теле ощущая своим крошечным ухом его прерывистое горячее дыхание.
– Поехали! – жизнерадостно воскликнула Полина и от избытка чувств принялась болтать ногами в тяжелых сапогах. – Ой, так здорово!
Вскоре они выехали за хутор. Здесь, на приволье, летали бабочки, стрекотали кузнечики, звучно тетекали в траве невидимые перепелки, кричал в дальних ольховых кустах дергач, пели птицы. Небольшая туча, которую Григорий заметил еще с утра, как видно, уже успела сполна напитаться влагой, неожиданно нагнала их на бугре, пролилась скоротечным слепым дождем, и тотчас в теплом воздухе, наполненном мириадами микроскопических капель, возникла яркая сочная радуга, выгнувшись коромыслом по голубому небу с севера на юг.
– Поворачивай к мельнице! – звонко крикнула Полина, с нарочитым испугом втягивая голову в плечи, и стала помогать ему крутить педали, сверху нажимая своей ногой на его сапог.
Оставив велосипед снаружи, они с хохотом, взявшись за руки, побежали к зияющему в разрушенной стене проему. Подход, непролазно заросший бурьяном и крапивой, их пыл не охладил, а наоборот, веселил еще больше.
Внутри заброшенной мельницы стены были покрыты мучным налетом, словно изморозью, остро пахло ржаной пылью, мышами, а еще едва уловимым душистым запахом давно скошенного разнотравья. Ориентируясь на этот запах, Григорий вывел Полину к небольшой копне сухого разворошенного сена в самом дальнем углу помещения. Все так же продолжая держаться за руки, они упали в траву на спину. Глядя в высокий потолок, Григорий принялся с жаром рассказывать любимой девушке о присланном матерью письме, о ее сокровенных желаниях и пожеланиях.
– Очень ты моей матушке пришлась по душе, – сказал он и смолк, мысленно вернувшись в родное село, где ждали его возвращения с невестой мать, и, конечно же, любимый братик и сестренка. – А еще мама у меня любит вальс «На сопках Маньчжурии», – помолчав, с улыбкой сказал Григорий. – Как-то до войны на юбилей Октябрьской революции приезжал к нам из районного центра духовой оркестр, и мама с отцом тогда танцевали до упаду, все никак не могли натанцеваться.
– Ты знаешь, Гриша, – Полина проворно стала на колени; упираясь руками в сено, нависая над парнем обширной грудью, заглядывая в его лицо подкрашенными, чуть смазанными дождем темными сияющими глазами, – а ведь я тоже люблю этот вальс.
– Таких совпадений не бывает, – обрадованно засмеялся Григорий, – значит, точно ты моя женщина.
