– Ну, здорово, Семен Вихляйкин. Наслышаны мы о твоих амурных делах, наслышаны. Ведь это ты недавно рассказывал ребятам о прекрасной семейной жизни с супругой?
– Я, – не стал отрицать парень, обрадованно блеснув шальными глазами. – Моя Вейка, она по национальности нивха, народность такая у нас там проживает. Очень красивая, – сказал он и сглотнул слюну, видно, представив в мыслях свою жену с необычным именем Вейка, которая была у него не простой девушкой, а нивхой.
Для танкистов это прозвучало почти как нимфа, и они уважительно закрутили головами, с откровенным любопытством разглядывая плюгавенького парнишку, которому досталась в жены сказочная мифическая баба.
– Ну ты, паря, и орел, как я погляжу, – с минуту помолчав, высказал общую мысль механик-водитель третьего взвода дядя Митя, спокойный, рассудительный мужчина в годах, пользующийся безмерным уважением у танкистов полка. – Это надо же, – хмыкнул он, как видно, все еще пребывая под впечатлением, – такую себе жинку отхватил.
Дробышев, в свою очередь тоже слегка потрясенный услышанным, недоверчиво переводил хмурый взгляд с одного на другого. Тут ему на глаза попался только что подошедший со стороны сада Ленька, который еще ни сном ни духом не ведал о том, что у них в экипаже объявился новый заряжающий.
– Бражников, – распорядился старший лейтенант, – введи рядового Вихляйкина в курс дела, чтобы минимум через час он знал все названия снарядов и свою работу заряжающего. – И заметив, что стрелок-радист хочет что-то сказать, сурово пресек: – Отставить разговорчики! Время пошло!
Не успели Ленька с Семеном скрыться в башенном люке, как большая группа танкистов мигом собралась около танка Гришки, с интересом прислушиваясь к разговору внутри, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Семен Вихляйкин оказался до того дотошным парнем, что даже тихий интеллигентный Ленька Бражников начал на него сердито покрикивать, чтобы он «сбавил обороты».
Григорий, не принимавший в общем веселье участия, в расстроенных чувствах ходил взад-вперед возле танка, в раздражении сшибая носками сапог желтые метелки сурепки. Тягостно ему было думать о том, что вряд ли они теперь когда-нибудь смогут увидеться с добродушным, улыбчивым Илькутом, которого после выздоровления, скорее всего, отправят в другую часть, а может быть, и вовсе комиссуют из армии. Но больше всего Григория брала досада, что нет у них времени попрощаться с товарищем, с которым пришлось на войне столько претерпеть и пережить всего, что другим людям и на сто лет этого хватит: и горе вместе мыкали не один год, и радости делили на всех, жили как единая семья.
Еще более яростно размахнувшись ногой, чтобы в очередной раз поддеть ненавистную сурепку, Григорий случайно обратил внимание на странного вида красноармейца на противоположной стороне улицы, одетого в какую-то чудную просторную гимнастерку, до того широкую, что при отсутствии ремня она болталась на нем, как женская сорочка. К тому же человек был раскосмаченный, без привычного головного убора и передвигался какими-то странными зигзагами, стараясь держаться в тени плетней с тяжело свисавшими через них ветками, огруженными мелкими зелеными яблоками. Красноармеец то бежал, как будто куда-то торопился, то, запыхавшись, переходил на быстрый шаг и все время оглядывался, словно от кого-то скрывался. Это, собственно, и привлекло внимание Григория; он перестал слоняться, замер, с интересом приглядываясь к такому необычному поведению незнакомого красноармейца.
– Парни! – радостно закричал через минуту Григорий, наконец-то разглядев в этом странном человеке своего заряжающего. – Ведясов идет!
Илькут тоже их увидел, принялся издали лихорадочно размахивать руками, заметно прибавил скорости. Его встретили одобрительными возгласами, мигом окружили, принялись дружески похлопывать по похудевшим, костляво выпирающим плечам, по мокрой от пота спине.
– Илька, черт, каким тебя ветром к нам принесло?
– Ведясов, ты надолго или временно?
– Что, паря, попрощаться прибежал?
– А мы опять в бой уходим! Ты с нами или как?
Ведясов, блаженно улыбаясь, не успевал крутить по сторонам головой, глядя воспаленными глазами на мелькавшие перед ним довольные лица товарищей, иногда задерживая свой пристальный, напряженный взгляд у кого-нибудь из говоривших танкистов на шевелившихся губах, стараясь понять, о чем он говорит.
– Э-э, братка, – разочарованно протянул Григорий, морща свое темное от загара лицо в страдальческой мине, – да ты, оказывается, еще не выздоровел. Ты зачем здесь?
Он самовольно вынул у Ведясова из кармана тетрадь, быстро написал свой вопрос.
– Г-гри-иша-а, – заикаясь, все так же мучительно растягивая слова, с теплотой в дрожащем голосе ответил Ведясов, – я х-хочу-у с в-ва-ми-и и-ид-ти-и… в бой! – Последнее слово он выговорил резко, отчетливо и замер, заискивающе заглядывая в хмурые глаза приятеля, ожидая его ответа.
