— Глупости! Чтобы такой лицедей и не перевернулся в какого-то черта — не верю. Я вон сам и в нищего рядился, и в монаха, и в комиссара. Пика у тебя, конечно, еще та, но если не растаять рот там, где не надо, то можно замаскироваться. Ну-ну, не сердись, Вовкулако, я же… Потому что куда же это оно годится — замыслил такую штуку, а сам в кусты. Нет, братан, так не получится. Теперь сам бери в руки разведку и доводи дело до конца. Выведайте все до безделушки. Потому что это такая пьеса, где даже метла стреляет.
— Какая метла? — не понял Вовкулака.
— Та, на которой ведьмы летают, — моргнул ему Ворон.
Еще не привезли из Черкасс «бандитов», а в Народный дом напихалось столько людей, что немного не поводтаптывали друг другу ноги. Немало зевак столпилось у входа, потому что внутри уже ни пройти, ни сесть, зато здесь, на улице, они первыми увидят арестантов, увидят, на чем их привезут, в кандалах или связанными.
Собрался здесь люд местечковый, было немало и крестьян, преимущественно дяди в серых свитках, которым все надо знать, пришли и женщины — видно, что из дальних деревень и окрестностей, потому что, не зная друг друга, не собирались группами погомонеть, а стояли по одной, по двое, робко поглядывая на дорогу. Отдельно чипела на костуре старушка, согнутая чуть-чуть не к земле бабушка, пришкандибавшая сюда из последних сил и тоже выглядевшая арестантов.
Может, среди них был кто-то из ее внуков?
— Проход! Ослобоните проход! — суетилось у входа четверо милиционеров, распихивая ловкачей, качавшихся не упустить того, что будет на улице, а потом чем быстрее пропихнуться внутрь. — Кому сказано?! А вы, бабушка, встаньте в посторонку, потому что вас тут задавят!
Аж вот послышался грохот моторов — «едут!» — и в Народный дом подкатила черная легковая машина, а за ней, подпрыгивая на мостовой, причмихал грузовик. В кузове сидели конвоиры, а гайдамаков не видно было по бортам — они лежали связанные на твёрдом днище.
Из черной легковушки вылезло трое — облеченные в рыже-зеленое сукно, в высокие тяжелые картузы, по сторонам телипались планшеты. Они сразу пошли к парадной двери, поблескивая гладкими, будто наглаженными, халявами. Смотрели прямо перед собой, как никого не видя, хотя на самом деле видели все.
Первый нес впереди себя такое огромное брюхо, словно наелся молодой люцерны и сдулся. Это был заместитель начальника Черкасского уездного ГПУ товарищ Вольский. За ним дыбил уполномоченный Кандыгин, корчеватый мужчина на тоненьких ножках. Третий, с кустиком усиков под носом, шел позади и улыбался. Сам к себе. В отличие от здешнего люда все Черкассы знали, что означает улыбка председателя окружного суда Голубчика.
Когда тройка слезла в пройме парадного входа, шесть вооруженных конвоиров высыпало из грузовика, и даже согнутая бабушка заметила, что один из них был «слепой». Китаец окинул задний борт кузова и закричал:
— Вихадзи!
Арестанты со связанными руками тяжело, медленно спинались на ноги и спрыгивали на землю. Были это уже, видно, не раз истязаемые ребята, ободранные, худеющие, заросшие, лишь на одном был теплый френч, но такой грязный и заношенный, что не распознать, какой он армии. Скорее всего, петлюровский, того и не содрали, чтобы все видели вещественное доказательство. Невольник имел нечто такое в осанке, в движениях, взоре, чего не назовешь иначе, как врожденной надменностью. Как будто стесняясь пут на руках, он с легкой досадой повел глазами по толпе и едва заметно кивнул головой — то ли в знак приветствия, то ли извинялся за то, что пришел сюда в таком незавидном виде. Никто уже не сомневался, что это был атаман Туз.
Он и ко входу в Народный дом без колебаний пошел первым. За ним двинулись его собратья Гарасько и Босой, поглядывая в толпу: нет ли здесь кого-нибудь из родных, чтобы хоть глазами попрощаться в последний раз.
Атаман Туз сел посередине скамьи, стоявшей ближе к сцене так, чтобы подсудимых были видны и троицы, и зрителям, по правую руку от него опустился Гарасько, по левую Босой, а по обе стороны от арестантов выструнчились два конвоира, опустив ружья кольбами на пол. Двое конвойников встали у двери, чтобы следить не только за подсудимыми, но и за всем залом. Порядок на дворе стерегла милиция и двое военных — один из них был «слепой» китаец.
На сцене за столом расселись Вольский, Кандыгин и Голубчик, который и дальше сам себе улыбался в кустик усов.
Напхом напичканный зал сопел, кашлял, сычал, вздыхал, потому что публика здесь собралась все-таки разномаст — от тонкослезых женщин до черствого мужства, от сочувствующих крестьян до разъяренных активистов, от умеренных служащих до оскаженных партийцев.