Были здесь советские руководители, военные начальники, почтенные гости из соседних уездов, как вот, к примеру, матусовский волостной военком Семенов, имевший разрешение на табельный наган № 44956 и право на дармовое пользование крестьянскими подводами в счет Трудгужналога. Он сидел в третьем ряду среди почетных гостей, правда, сидел скраю, ближе к выходу, и, похоже, скучал, когда Вольский разводился о беспощадной борьбе советских властей с бандитизмом. Да вот пришла очередь атамана отвечать на вопросы суда. Туз говорил равным приглушенным голосом, но да, что его слышали все. Говорил просто, не выкручивался и не скрывал свою ненависть к коммуне. Как будто рассказывал о борьбе с врагом не суду, а ребятам, сидевшим возле него на скамейке. Атаман сказал, что ни за чем не жалеет, кроме одного — ему жаль своих родных, которых из-за него будут преследовать оккупационные власти.
— Стало избивает, вы не аступились, а сознательно баролись протел совецкой власти? — спросил Вольский.
— А разве еще как можно? — удивился Туз.
— Идейно баролись?
— Аякже! Я боролся за самостоятельную Украину и за свой народ.
— За этот народ, что седит в зале? — спросил Голубчик, показывая рукой на публику. — А вы в нево жаждущие, у этава народа, нужна ли йему ваша защета?
— Я согласен, что есть багацко людей, которые не способны и думать о лучшей судьбе, — ответил атаман. — Поэтому я кладу свою жизнь за идею.
— Вы да сех пор считаете себя тузом? — захикал Голубчик, поощряя залу к смеху, однако вслед ему хохотнул лишь белобрысый молодой человек, быстренько что-то нотировавший к рыжему сшитку. Видимо, это и был корреспондент, если не редактор, газеты «Красный Октябрь» «Каленик Груша».
— Да, — сказал атаман. — Я считаю себя Тузом, потому что так оно есть на самом деле. Это моя фамилия.
— Но вы сагласны, что всем бадитам и тузам наступил канец? Ани, как пабитие сабаки, пришлые к нам с раскаением и павинной.
— Нет, меня живым схватили потому, что я учидел в доме, который горел. Иначе я бы до сих пор убивал таких, как вы.
На волну запала такая тишина, что матусовский военком Семенов услышал, как что-то булькнуло в брюхе Вольского. Военком растулил кулак, в котором держал часов: за пять минут друга.
— Канчайте ету петлюровскую агитацию, — наклонился Кандыгин к Вольскому.
И тот задал последний вопрос:
— Вы презнакомое себя виновным?
— Перед коммуной — да, — сказал Туз. — Мало я её бил. Перед Украиной — нет. А перед народом… народ сам когда скажет, кто я был и где девался.
— Так жаждет! — сорвался на крик Вольский. — Спраситье в него сэйчас, вот жет вон перед вами, народ-то! — Он повел глазами по залу, где среди публики должны были быть уже подготовлены «общественные обвинители»: именно момент предоставить им слово.
В это время в зал зашёл «слепой» китаец и присоединился к конвоирам, стоявшим у двери.
— Я, я ему одповым, гаспиду! — послышался женский оскорбленный голос.
От задних рядов, сопротивляясь на костур, заранее потрепала согнутая в три погибели бабушка, та, несмотря на старческие лета, была еще бедова. Не долго думая, она выхватилась боковыми ступенями аж на сцену, низко поклонилась судьям, а когда разогнулась, публика ахнула: старуха выпрямилась в наводнение рост, держа в обеих руках по немецкой бомбе, которые взрывались даже от легкого удара.
Тем временем сорвался со своего крайнего места и матусовский военком Семенов, который выхватил гранату и наган — все подумали, что он сейчас точным выстрелом застрелит бешеную бабу ягу, но этот сумасбродный направил наган на конвойников, стоявших у скамьи подсудимых. В ту же секунду горячий деревенский паренек с красным бантом на лацкане пиджака, похожий на каэсэмовца[49], а на самом деле гайдамака Козуб, угрожая кольтом, подскочил к стерегущим вход охранникам, а легкий на ногу Бегу, который до этого удавал с себя невинное деревенское ягненка, уже разоружал конвойников, заклявших под прицелом Черного Ворона.
Тут случился казус, которого казаки и не метили: когда Козуб отбирал ружьё у одного из конвойников, «слепой» китаец вдруг набросился на второго. Если бы он не запищал спересердие — вот тьоби сюд! — Козуб и не узнал бы в нём Ходю. Тот пришел сюда в женском наряде, надвинув платок на «слепы», а теперь был в красноармейском выряде, в фуражке, под которую спрятал косичку. И колошматив «своих».
Можно было восхищаться Ходею, если бы не старая ведьма, стоявшая на сцене. Она держала в руках по бомбе и шкурила ко всем клыкасту пащеку.
— Нам нет когда с вами разбалакивать, — срывая с головы платок, сказал уже своим голосом Вовкулака, и лиш теперь было видно, как ему не пасует бабячья одежда. — Через то наш суд будет коротким, — вернулся он к оцепеневшим Вольскому, Кандыгину и Голубчику. — Может, вы его, этот суд, также признаете бандитским, но правда на нашей стороне. Не мы пришли на вашу землю грабят, убивают и насилуют. А вы! Поэтому именем Украинской Народной Республики я приговариваю вас к смертной казни.