Голубчик неожиданно зареготал. Истерику легче всего утолить выстрелом, поэтому Ворон послал первую пулю в Голубчика. Тот, резко трепнув головой, откинулся на спинку стула с разинутым ртом.
Следующие пули Ворон загнал в головы Вольского и Кандыгина.
Бахнули револьверы Козуба, Пойди и Бегу. Пришлось усыпить конвойников, которые вот-вот могли прийти в себя.
На такие громкие залпы откликнулись «селюки», переминавшиеся с ноги на ногу на улице: Захарко Момот, Вьюн, Сутяга с двумя бурлаками (еще двое из них стерегли лошадей за городом на руинах прежней барской экономии, а одноглазый Карпусь остался в лесу на хозяйстве), навеки утолили милиционеров, хотя, может, то были и неплохие парни. Сутяга успел с ними даже перекурить и расспросить, как и ему записаться в милиционеры. Теперь вот, чертова кровь, высвободил четыре вакансии в Звенигородской милиции.
Вынуждены были припечатать и водителя легковой машины, который повел себя позорно, — заведя двигатель, хотел было сам-один «накивать колесами», бросив «таварищей» в беде. Зато пожалели шофера грузовика — он сразу поднял руки вверх: «Ребята, я не военный, они меня принудительно мобилизовали».
Когда Ворон, приказав зрителям не выходить из «судебной» зала, так как иначе сюда влетит бомба, выскочил с казаками на улицу (к ним присоединились Туз, Гарасько и Босой), здесь им уже не было работы. Все гаволовы разбежались, а кто был «при исполнении», теперь лежали вповалку перед Народным домом. Повезло только «слепому» китайцу, которого Ходя заманил через черный ход в какую-то чулан и посоветовал не показывать оттуда нос, потому что иначе капец. Сейчас здесь всех прикандичат, предупредил его Ходя, смакуя на родном языке. Раздев «землячка» и нарядившись в его форму, он на всякий случай ещё и закрыл амбар на защёлку, которая висела на двери без замка. Теперь Ходя, может, и выпустил бы серомаху, да не знал, так ли ему будет лучше. А тут еще и атаман скомандовал немедленно садиться на грузовик.
Казаки, развязав руки Тузове, Босому и Гараску, подсадили их, охлявших, на грузовик и сами повискакивали так резво, словно каждый день ездили на машине. Ворон тоже взобрался на кузов, с интересом приглядываясь к Ходе.
— Как тебе это удалось? — спросил он.
Ходя вынзил языка и потрогал его пальцем. Мол, надо знать китайский.
Вурдалака тем временем что-то наскоро «починил» камнечкой внутри легковушки, затем расселся в кабине грузовика.
— Паняй, пока ветер дует в спину, — весело бросил к водителю, радуясь, что парни сгорячу его не прикончили.
Так они выехали за город и остановились на полевой дороге недалёко от экономии. Ребята соскакивали из кузова медленнее, чем вылезали, — они бы вот так ехали вплоть до Лебединского леса.
Если бы на машину можно было забрать еще и лошадей. Водителя они отпустили — пешечки, конечно, — а грузовик так «починили», что и сверху не покатится.
И вервечкой пошли к прежней барской экономии. Было видно, что Туз, Гарасько и Босой едва тянут ноги, но стараются не отставать.
— Хорошо ты, господин атаман, на суде годился, — обернулся Черный Ворон к Туза. — Я с трудом втерпел, чтобы не заплескать в ладони.
— А чего перед ними хвостом крутить? — Туз осмыкал рукава френча, скрывая пруги, придавленные веревкой. — Еднак расстреляли бы.
На прежней барской экономии ещё позалишались облупленные каменные стены, которых до сих пор не растянули только потому, что они не дробились на отдельные кирпичи, а всё, что было не таким треусым, теперь лежало в сорняках грудами глины, паличья, битого стекла и черепицы. Здесь даже стояла ржавая сеялка, казалось, навеки вросшая в землю. Довкола неё среди полыни и лебеды, несмотря на позднюю осень, проросли колосья самосионной ржи. За стеной стояли оседлавшие лошади, которых заядлые бурлаки Ладим и Фершал даже не пускали попастись, все время держа напоготовки.
Фершал, близорукий мужчина в очках с самодельными проволочными ушками, вышел им навстречу с «дохторской» брезентовой сумкой — не нужна ли кому-нибудь помощь? — а Ладим сидел на сеялке и присматривался к трём незнакомцам. Двое из них — Гарасько и Босой, подойдя ближе, попадали на засоренные груды глины. Босый почувствовал со стеблей горсть колосьев, положил их, не разминая, в рот и исподволь стал жевать. Фершал достал из пропахшей йодоформом «дохторской» сумки зачерствевшую перепечку, разломил её, и каждый из беглецов получил свой паек. Гарасько и Босой тут же принялись тамовать голод, а их атаман, поблагодарив за угощение, сперва попросил закурить; Козуб угостил его кременчугской махоркой, и Туз после первой затяжки качался, как пьяный, — ему закружилось в голове.
— А знаете, братцы, что самое страшное в голоде? — спросил он, приходя в сознание. — Это когда уже не хочется есть.