Ну, забавляете? — спрашивал Василинка, ещё ниже опуская голову. Словом, они пошли в кусты, и тут произошло самое интересное. Василинка, хотя и засекался, но рассказывал так вкусно, что не поверить ему было трудно. Когда она разделась, ну, совсем посбрасывала все до нитки, то на бедре у нее была красная подпружка, придавленная подвязкой. А знаете чего? Ќ нет? А того, объяснил Василинка, что она там прятала пистолета.
Двенадцать пар глаз уставилось на Василинку, хотя видели они, эти бараньи глаза, не его, а видели — вот, как сейчас, перед собой — ту подружку на белом бедре.
— А дальше? — облизнул губы Фома.
— А что дальше? Дальше все ясно, — расчетливо сказал Василинка.
Наступила тишина. Только Цокало многозначительно чокнул языком.
— Как же ты его нагледел, того пистолета? — наконец спросил Козуб.
— Очень просто. Когда она сняла рясу, то не бросила ее на траву, а очень осторожненько положила круг себя со стороны. Я увидел, что там что-то завернуто, потом… когда уже это… — Василинка покраснел ещё сильнее. — Когда… сего… она закатила глаза и потеряла чувство, я пощупал того гэндзуля в рясе и догадался, что это пистолет.
— А может, то было что-то другое? — спросил Фома.
— Что? — не понял Василинка.
— Ну, мало чего. Например, кабзда из деньгами. Женщины часто прячут деньги либо в пазуху, либо еще и дальше.
— Что же я — пистолета од кабзды не отличим? — обиделся Василинка.
— Ну и ну, — крутнул головой Бегу. — Вот это добегался один.
— Вчера Ходя, сегодня Василинка, — докинул Козуб. — Если так дело пойдет и дальше, то скоро мы всех чекисток перешпокаем.
— Так ты её прикончил? — терял терпение Вовкулака.
— Ты что? — удивленно посмотрел на него Василинка. — Чтобы на монастырь снова целый полк наслали? Там те сестрички и так бедны.
— А что же ты с ней сделал?
— Ничо', попрощался. Пообещал, что как наймусь где-то близко на работу, то приду еще.
— А она?
— Приходи, говорит. Да вы не дотумили главного. Следила она за мной не потому, что ей засвербело, а из-за того, сука, обоняния услышавшая во мне партизана, — наконец расправил плечи Василинка.
— Ну, так это издалека видно! — сказал Вовкулака, и двенадцать пар глаз весело переглянулись.
— Так вот. Услышала обонянием и хотела выследовать, куда я пойду. А как попалась, так уж некуда было деваться, придурилась, что любит меня.
— Вот тебе и сон рябой кобылы, — оскалился Вовкулака, а Василинка заиграл двумя ямочками на розовых щеках.
— Ибо таки же рябои! — сказал он, недоумевая. — Вот вам крест, что она вся рябая, как трясца. Даже сиськи в веснушках!
И снова двенадцать пар бараньих глаз уставились в Василинку, хоть видели они не его, а видели — вот, как сейчас, перед собой — дородные сиськи, осыпанные веснянками до самых тупиц.
— А бей тебя коцюба с твоей курвой, — ударил об поли одноглазый Карпусь. — У меня кулешь совпадение.
Впрочем, ужин удался. Кулиш хоть и совпадение, но зато получился густым, как каша. К тому же Карпусь загорел его не только салом, но еще и медвежьим луком и грибами-морщинами. Я позволил ребятам потянуть по рюмке и сам причастился. Спать мостились на кочках ветвичья ближе к потухшему костру, который ещё держал жар. Лошадей привязывали так, чтобы они ютились воедино, грели друг друга и давали тепло нам. Возле лошадей всегда уютнее.
На стражу я выставил Сутягу и Ходю, но и сам долго не спал.
Поднялся по склону выше вверх. Луны не было, пятнышки звезд проглядывали сквозь верховетья. Казалось, эта могучая тишина простирается на весь мир. Но Холодный Яр не спал. Он жил своей ночной жизнью. Не верилось, что, кроме нас и насельниц монастыря, здесь больше никого нет. Лес не спешит открывать свои тайны.
Они ещё два дня тщетно ходили на выводки в разные концы Холодного Яра, а на третий Ходя привёл под конвоем в лагерь дикого мужа. Оказывается, далеко не нужно было ходить, этот мужья крутился у них под носом, приглядываясь ко всему, что здесь творилось.
Ходя, наладнив лука, ещё на рассвете пошёл на свою тихую охоту (скучил за мясом) и тут же, в Сокровищном Яру, в рассосе корявого дерева, которое разрослось вверх тремя стволами, нагледел такое исполинское птичье гнездо, аж ему затрясились жижки. Это же какая здоровенная птица завелась в этом Холодном Яру, подумал Ходя, никакая стрела его не возьмет, разве что из ружья достанешь. Да поскольку стрелять заказно, то лучше окликнуть ребят, пусть посмотрят на эту причуду. Но звать ребят Ходя передумал — закалило сперва самому заглянуть в то гнездо — если там есть яйца, то они величиной с голову, — и Ходя, разувшись и вынув из кобуры револьвер, тихонько полез на дерево.
Лел! В гнезде, вымощенном из ветви… спал мужчина. Заросший по самые глаза и такой оборванный, по всей видимости, никогда не выходивший из леса. Видно, жил здесь, как зверь. Обеч него лежал карабин и зачёлканный, почти пустой наплечник. Ходя уставился на отлюдьку и смотрел, пока тот не открыл глаза. Увидев над собой зизоглазую физиономию, дикарь заклепал веками, как бы отгоняя сон, но не испугался.
— Ты кто? — спросил он в Ходе.
— Козяк, — ответил Ходя.