— Если ты казак, то кто тогда я?
— А хтьо?
— Ты же, верно, китаец?
— Китаесь, — согласился Ходя. — Козяк. А ты хтьо?
— Козак — это я, — сказал отлюдько.
— То ходя за мной, — скомандовал Ходя и, взяв его карабин, спустился с дерева.
Тот тоже слез на землю и безропотно пошел впереди Пойди в лагерь. Ему не нужно было показывать дорогу, он, видно, хорошо знал, куда ведет его китаец.
Увидев дикаря-обирванца, казаки не знали, что и думать. Сексот — не сексот, гайдамака — не гайдамака, заблудившийся крестьянин — тоже нет. Тогда почему он бродил здесь возле них, прячась? Очень интересной на приблуде была обувачка: носки так поразлазились, что поверх них он намотал тряпье, перевязав его верёвками.
Стоял перед атаманом понурый, дикий и такой измученный, что душа едва держалась в теле. Приглянувшись с близкого расстояния, Ворон понял, что это не дедуган, а парень, который глотнул не один фунт бедствия.
— Ты кто такой? — спросил Черный Ворон.
— Гриц.
— Что ты здесь делаешь?
— Живу.
— В лесу?
— Разве запрещено? — ощетинился Гриц. — Звериные, и той можно.
— А ты же не звериная…
Гриц впился взглядом в атамана. Его сплюснутые глазчата вдруг округлились и налились слезьмы.
— Черный Ворон? Неужели?..
— Ты знаешь меня?
Гриц упал Ворону на грудь и разревелся, как ребенок.
— Чего же бы не знал. Вы меня, может, и не запомнили, а я вас, господин атаман, видел не раз. Приходили к нам, еще как Семен Чучупака был, Панченко, Волчок… Тогда нас много было, всех не запомнишь.
— Это правда, — сказал Ворон. — Только чего же ты сразу к нам не пришел, а прятался вне кустов?
— Чего… — Гриц зашмуляным рукавом вытер глаза. — А того, что не узнал вас оддалеки. Тут вот, и то с трудом разглядел.
— Хорошо, меня не узнал и не надо. Да неужели ты не видел, кто мы такие? Почему не подходил, прятался?
— Э, почему не подходил, — хныкнул Гриц. — Разве же вы, господин атаман, не знаете, что под повстанцев и чека маскируется? Дай, думаю, разгляжу сперва. А тут еще, вижу, китаец среди вас прохаживается, — оглянулся Гриша на Ходю — Е нет, думаю, чего-чего, а китайцев у нас отродясь не было.
— Ладно, — сказал Ворон. — Похоже на правду. А как же так получилось, что ты вот это в Холодном Яру сам с собой воюешь?
— Как вышло… — Гриц снова поморщился (нервами парень также ослаб), но пересилил себя, шморгнул носом и объяснил.
Да так объяснил, что некоторые из казаков тоже взмахнули рукавом слезу.
Хоть и поддались атаманы и багацко казаков амнестией, но и осташенцев было немало. Их еще ой, как боялись. Мстили как могли. А когда враг боится —, он еще не не победитель. Потому что не сегодня — завтра придут к нему и скажут, кому в небесную канцелярию, а кому в земельный комитет… Ну, и леших уже гоняли, как соленых зайцев. Погибали один за другим. Падали в бою, умирали от ран, попадали в засады. Некоторые не выдерживали, выходили из леса, вербовались с чужими документами на Донбасс или на криворожские шахты (казали, что под землей их не будут искать), некоторые от отчаяния шли на амнестию, хоть знали, что на том ему и защелка. Но безысходность порой страшнее смерти. Смерти, хотя и боишься, да никогда ее не увидишь, говорил Гриц, а безнадега — вот она, перед носом. Есть было нечего уже, деревни большевики взяли в такие шоры, что если бы кто и хотел помочь, то куда там. Вот что силой где-то урвут, так только и их. Одну зиму пережили, а на вторую, вот эту, последнюю, их всего трое и зосталось. Гриц, Шамрай и Микитась. От голода уже дурачились. Под конец зимы кору варили, гнушались в снегу, ища прошлогодних желудей, смотрели, нигде ли какая птичка не упала от мороза. Как сошел снег, пошли Шамрай с Микитасем в Грушковку поискать еды, да и не вернулись. Попали ли в руки большевиков, пали ли от голода где-нибудь в пути — Гриц не знает. Он их дожидывает и до сих пор (здесь недалёчко их земляночка), выглядит с утра до вечера, а ребята не идут…
Повесили головы казаки. Разве же не то же самое их ждет?
— Вы держитесь еще нивроку, — сказал Гриц. — Даже на лошадях.
Карпусь протянул ему кусник черствого ржаного хлеба.
Гриц взял, долго смотрел на него, потом понюхал и снова горько искривился:
— Волошками пахнет.
— Волошки во ржи растут.
Мелкие слезы, как блохи, запрыгали Грицевы по бороде. Он отщипнул крошку хлеба, положил ее в рот и так держал.
— Так ты вот это сам собирался бурлаковать? — спросил Ворон.
— Бурлаковать или нет, а не мог я Холодного Яра покинуть. Не мог, и билет.
— Некуда идти?
— Не в том дело.
— За полы горит?
— Если бы же за полы. За душу. Ох, и держит. Но не в том дело, — повторил Гриц. — Не мог я, братцы, отсюда уйти, забрав с собой величайшую тайну. Поэтому, поверьте, обрадовался, когда вы появились здесь. Только должен был еще хорошо приглянуться. Вижу — китаец. — Гриц снова с подозрением посмотрел на Ходю, потом посмотрел на каждого казака, на Ворона и вдруг спросил: — У вас лопата есть?