Он привел их к старезному, почти всохшему дубу, на котором эта весна отживила, может, о две ветви. Ствол, толщиной с пять аршинов, был порепан и дупласт, местами обнажён, без коры, а сбитая верхушка чернела обугленная — видна, не раз попадала молния в этого великана.
Недалеко от него, саженей в десяти, стоял еще один старый дуб, но значительно моложе (он уже начал развиваться), наверное, внук избитого громом велета. И вот как раз между этими дубами Гриц развернул кучу хвороста.
— Копайте. На пять штыхов вглубь копайте. А тогда увидите.
Одноглазый Карпусь, изо всех сил сжимавший в руке рыскаля, словно боялся, что его кто-то у него выдере, поплевал на ладони и заходился копать.
Тринадцать пар глаз и один Карпусевый глаз напряжённо всматривались в чёрную раскопанную землю, тринадцать сердец вздрагивало на каждое шпортание рискаля о твёрдые корни.
— Спочинь, дай-ка я, — вежливо предложил Вовкулака, да Карпусь не повел и бровью. Пять штыхов для него — дурачка.
А если Вовкулака такой умный, пусть возил бы за собой рискаля.
Он все-таки немного вхоркался, но сам того не слышал. Слышал только, как что-то мелко трясло им изнутри и чесался левый выбитый глаз.
Вот он углубился уже на полдержака, копать стало неудобно, однако Карпусь даже не переводил дух.
— Может, расширь яму? — посоветовал Вовкулака. — Будет удобнее копать.
— Не надо, — отозвался Гриц. — Уже около.
Карпусь встал на колени, дотянулся рукой до дна ямы, выбрасывал раскопанную землю и вновь заработал рискалем.
Дзень!.. Железо скрежетало о железо. Казаки группой подступили к яме и, стучась лбами, склонились над ней. Карпусь снова встал на колени, засунул руку в яму по самое плечо, заслонив собой венькое ее внутренность. Налапывал, что оно дзенькнуло.
Когда его пальцы зарылись глубже, прощупали гладкую поверхность металла, у Карпусь уже не было сомнения, что оно за штукенция. Он решительнее заработал пальцами, роя землю вокруг запрятки, наконец подвесил её и вынул на свет Божий большую, уже почерневшую, заклепанную сверху пушечную гильзу.
Казаки уставились в нее глазами, потом все как один посмотрели на Гришу.
— Она, — выдохнул Гриц. — Дай сюда.
Карпусь правым глазом вопросительно взглянул на атамана, тот кивнул: дай. Гриц взял гильзу, достал из-под полы австрийского штыка и стал расковыривать заклёпанную верхушку. Сплюснутая латунь разошлась легко, открыв отверстие к гильзе. Гриц, заглянув в неё, как сорока в кость, благоговейно подал атаману.
Тот тоже заглянул в гильзу, и сердце его забилось быстрее.
В следующее мгновение Ворон достал оттуда свёрток чёрного полотна.
Глаза у казаков стали больше. Фома закусил нижнюю губу, чтобы не прохватиться лишним словом.
Ворон развернул полотнину. На ней был выгаптыван серебряным залогом герб-трезубец в терновом венке. И главный холодноярский девиз — «Воля украины или смерть». Со второй стороны полотнища над трезубцем в венке ярчело Тарасово пророчество. Как призыв: «И повеет новый огонь из Холодного Яра».
Да, это было боевое знамя полка гайдамаков Холодного Яра.
Ворон видел его не в первый раз, но теперь лозунг «Воля Украины или смерть» войнуло на него другим смыслом. Видимо, и остальные казаки почувствовали то же самое, потому что смотрели на знамя с молчаливой зажурой.
— Мы долго его носили с собой, — сказал Гриц. — Хоронили за пазухой, скрывали в дуплах деревьев, в лисьих норах, в старых вороньих гнёздах. А против прошлой зимы, когда нас зосталось трое, решили закопать…
За сохранение знамени Чёрный Ворон объявил Грицу благодарность от имени Лебединского полка. Гриц снова расплакался, как ребёнок, — это означало, что атаман берёт его в отряд.
— Если имеем знамёна, то надо избрать бунчужного, — Ворон повел глазами по расстроенным и уязвимым лицам.
— Вовкулака да будет! — хором воскликнули казаки.
— Хорошо! — атаман торжественно подал ему флаг.
Вурдалака, взволнованный, взял полотнище, и, не находя слов, низко поклонился обществу. Затем аккуратно сложил знамя, поцеловал его и спрятал у себя на груди.
Ну, что ж, их полк прибыл. Атаман сказал, что пора разбиваться на тройки и искать фортуны по деревням. Кому фортуны, кому правды (он подмигнул Вовкулаци), а кому верховую лошадь. Ворон посмотрел на Гришу, на лохмотья, в которое тот был облечён, и подумал, что его обмотанные тряпьем носки не пролезут в стремена. И только потом ему блеснула догадка, что так заматывают сапоги не только для того, чтобы не погубить подошвы. Так их обкутывают тряпьем скорее для того, чтобы не оставлять следов…
Чёрный ворон, который сидел на суке старезного дуба и почти сливался с его обугленным стволом, лениво, но и несколько удивлённо называл за людьми, выкопавшими из-под земли орудийную гильзу.