— Как вы сюда попали? — спросила она, будто не видела открытой вверху ляды.
— Случайно.
— И что вы здесь делаете? — Девушка, очевидно, была ошеломлена и задавала свои дурацкие вопросы загорячу.
— Обикновенное любопытство, — силеваемо улыбнулся Птицын.
Он подошел к ней, выглянул за дверь, или там больше никого нет, и крепко их причинил.
— Ты адна? Вхаде. Честно гаваря, не ажидал.
— И что дальше? — спросила она.
— Что дальшье? Садись на свайо место, пагаварим.
Она подошла к столу, села на ослинчик лицом к нему.
— Твая работа? — спросил он, показывая глазами на машинку.
— Моя.
— Зачем тёбёт это нужно?
— Ибо я вас ненавижу, — сказала она.
— Ты слешком юная, чтобы панимать, что такое ненавость. Тебя кто-то заставил это делат. Кто?
— Я сама.
— Не верю. Тебёт дальше эту машинку, дальше текст и велели печатят лестовки, так ведь? Ты делала это под принуждением?
— Не разберу, что вы говорите.
— Ты плохо панимаешь па-руски?
— Понимаю не все.
Поискав другого слова, Птицын переспросил:
— Кто-то преказал тебёт печать лестовки?
— Никто, я делала это сама.
Вдруг Птицын увидел, что она вся дрожит. Ей было страшно, очень страшно, и она изо всех сил пыталась сдержать, скрыть этот отвратительный холодный дрож.
— Что вы со мной сделаете? — шевельнула бескровными губами.
— Не знаю. Я абязан тебя арестовать.
— Так чего же вы ждете?
— Я тёбёт не вёрю, — сказал Птицын. — Ты должная мнёт ва в седьмой раз презнатся. Вазможно, тагда мы паступим па-второму.
Птицын почувствовал, что с его естеством творится что-то необычное.
Что-то давно забытое и совершенно неуместное как для такого момента, но оно происходило вне его воли — то, что он претерпевал только подростком, когда близко касался девушки. Это было острое возбуждение, озывавшееся крепкой мужской силой. Оно давно уже не наведывало Птицына в присутствии женщины, да сейчас вдруг проснулось, и чем больше он старался об этом не думать, тем острее оно давало о себе знать.
Эта девушка со всполотившимся лицом и бескровными губами была в его руках, он мог делать с ней, что ему вздумается, но Птицын не знал, как ему себя повести дальше. Он инстинктивно подошел к ней и опустился на корточки, глядя в ее напуганные глаза.
— Как тебя завут?
— Уля.
— Какое красовое имя. Паслушай, Уля. Мы в седьмой раз уладим. Нёльзя жё такой красовой девушкё терят жизнь па глупому нэдаразумению. Атвечат должны те, кто вынудил тебя к необдуманному уступку. Ты мэня панимаешь?
Она кивнула. Кажется, после внезапного испуга, вызвавшего в ней невольную агрессию, девушка оправилась.
Он заткнул парабелума за пояс на пояснице и взял её руки в свои. Они были очень холодными.
— Кто велел тебе печать эти лестовки? — спросил Птицын, удивляясь, что она не сопротивляется.
— Черный Ворон.
— Сам лечно?
— Да, — сказала она, глядя мимо Птицына.
— Вон что, прихадил в этот дом севодня?
— Да, приходил. Я боюсь его.
— Вон тебёт угрожал?
— Нет. Но он убивает даже своих бывших товарищей, ушедших из леса.
— Ничево не бойся, я защещу тебя. Блюдение девочка…
Он погладил ее волосы. В это мгновение Птицын действительно ее жалей и был готов сделать для нее многое.
— Я защещу тебя, Уля. Никаму ни пазволю абидеть…
Она не опиналась его нежностям. Птицын аж обездвижил, когда девушка склонила голову ему на плечо.
— Я хочу жить, — всхлипывая, сказала она.
— Да, да, канешно, ты строишь жгите. — Птицын снова гладил ее волосы, вдыхая их живой, дразняще-травянистый запах.
— Действительно? Ты меня не обманываешь? — она подняла голову, посмотрела на него покорными, однако горячими глазами.
— Ну, что ты, Уленька, что ты?..
Враз ее взгляд скользнул мимо него, напрягся.
— Там, кажется, кто-то есть, — показала она глазами на дверь.
Птицын достал из-за спины парабелума, подошел к двери, прислушивался. Потом резко их открыл.
— Нету вздесь никаво, успокойся, — сказал он, приоткрывая дверь.
Немного раздосадованный тем, что выпустил ее почти из объятий, Птицын двинулся назад и увидел, что девушка улыбается. Странная улыбка дрожала на ее устах, она ширела, ширела, и вдруг девушка засмеялась так громко и белозубо, что он смутился и съежился, не понимая причины ее смеха. Ему даже мелькнула незваная мысль, что она смеется над его мужской нерешительностью.
— А ты тоже не очень храбрый, — сказала она, все еще всхлипывая нервным смехом — Сразу побежал к двери.
И пока он, растерянный, думал, о каком страхе она говорит, девушка мельком протянула ему руку, повернутую вверх запястьем, будто в детской игре передавала ему сокровенный наперсток.
— Возьми.
Она сделала это так быстро и непринужденно, что он неслышался, как подставил ладонь. Думал, там какая-то безделушка, интересуинка — и нет, скорее всего, он ничего не успел подумать, потому что в его руке оказалась тяжелая и прохладная, величиной с немалую картофелину, немецкая «кукуруза».
— Это тебе передал Черный Ворон, — сказала она.
В ее второй руке он еще успел увидеть выдернутую чеку.