Атаман Гонта-Февраль ехать в штаб красных не захотел, послал вместо себя сотника Бойко с казаком Чикирдой, а я, порываясь поскорее довести это дело до конца, взял с собой китайца Ходю. Сначала хотел подпрячь к столь важной миссии великого дипломата Вовкулаку, но он решительно отказался ехать в свой городок даже в роли почтенного парламентария, и тут я его понимал. Вурдалака неуютно себя чувствовал, когда мы близко подходили к Звенигородке.
Так что я решил взять себе за ординарца Ходю. После того, как мы его прихватили на Лебединской сахароварне во время спектакля «Шельменко-денщик», Ходя без особой муштры удивительно быстро прижился в нашем отряде. Как здесь он и был. Ребята подобрали ему низенького, однако быстрого и выносливого коня-степняка монгольской породы, на котором Ходя сидел, как влит, — его ноги колесом как раз и имели ту кривизну, совпадавшую с изгибами конского туловища. Сидя на своём степняке, Ходя походил на некоего Тугай-бея, присланного крымским ханом казакам на подмогу. Он сам где-то истреблял короткую саблю-палаша и выхал ею так ловко и моторно, что та сабелька мерцала в его руке, словно мельница. Когда мы впервые увидели, как Ходя упражняется сам с собой, опрокидывая саблю из руки в руку, то подумали, что он циркач и совершенно не годится для путной работы. Да потом в первом же бою убедились, что это не так, — Ходя оказался виртуозом рукопашной схватки. Все удивились, как он легко дался тогда нам в руки.
Почему так безропотно положил голову на бревно, убрав косичку из затылка? Жаль, что обо всем этом нельзя было его расспросить, потому что Ходя, хоть и заучил наших слов немало, но не умел их тулить воедино. Зато нас понимал с полуслова, как хорошо изучен пес.
И еще один порок имел Ходя. Он был страшным обжором. Ему не хватало каши, картошки, сала, кулеша, хлеба, всего того, что ели мы, и Ходя постоянно что-то выискивал в лесу такое, что бросал в рот. Он крушил листья с деревьев, особенно с липы и шелковицы, жевал корни, кору, желуди, ел слизней, птичьи яйца, часто пасья в траве, выискивая там дикий квасец и калачики.
Перед тем как отправляться в красный штаб, Ходя помыл в Гнилом Тикиче голову, заплёл косичку и облек на себя… халат. Это был добротный стеганый халат мужского покроя, Ходя «купил» его на станции Цветково. В эшелоне, который мы тогда захватили, оказалось столько обмундирования, обуви, амуниции и всяческого добра, что некоторые казаки начали прямо там, на перроне, переодеваться в новое, сбрасывая с себя ношено-переношенное лохмотье. Правда, я тут же запретил это делать, — стояла глупая ночь, поэтому в случае наступления красных недолго было случайно встрелить и своего. Я только позволил ребятам наскоро переобуться, чтобы меньше лахов таскать в руках, да и себе подобрал новые кавалерийские сапоги и несколько пар льняного белья. А вот где именно, в каком контейнере Ходя раздобыл стеганого халата и мягкие пантофли, — не скажу. Видел лишень, как незадолго перед тем он тенью прошмыгнул к стоителю, утолтившему в скверике на подступах к станционному помещению, как блеснула во тьме его сабелина… А халат я увидел на нём позже, когда Ходя, сияя, как новая копейка, примерял его на себя уже в лагере.
И вот теперь, выбираясь на столь важную и ответственную встречу с красным командованием, он решил облечь этот аристократический балахон из бордового атласа. Халат был на него большой, доходил до пят, но Ходя, поддернув его к лодыжкам, так подпоясывался пояском, что получилось как раз. Подкатил рукава и стал похож на китайского вельможу. Когда он стулил на груди руки ладонь к ладони и вежливо поклонился, я подумал, что это даже завеликая честь для большевистских командиров — вести к ним вот такого греческого воина.
Но решили — уехали. О, это была еще та делегация! Четверо парламентариев: я со своей заросшей физиономией и гривой до плеч, в полевой бледно-зелёной форме и кавалерийских сапогах, халявы которых простирались выше колен; Ходя с косичкой и в стеганом бордовом хитоне; остролицый сотник Бойко в парадном выряде австрийского офицера с крестами (тоже австрийскими) на груди и деревянным кием-булавой в правой руке и казак Чикирда в шароварах, с ладанкой на шее и длиннющим сельдью, которого он по-чудернацки закрутил за ухо. Больше всего мне нравился Ходя на своем монгольском кузнечике; забавный вид имели его комнатные пантофли, которые Ходя прикупил вместе с халатом; пантофли в стременах —, это вообще что-то необычное.
Сопровождал нас красный курсант, молчаливый, слегка растерянный нашим парадным видом хохол в рыжей фуражке с надломленным козырьком. Целую дорогу он поглядывал на нас с боязнью и подозрением.