Гнилой Тикич протекал попод лесом, Гнилым его назвали еще тогда, как затхнулась в реке вода от татарской крови, так что я тут же смыкитил, куда клонят братчики Момоты. Они выросли на Тикичи и хорошо знали, где в этой реке яма или коловерть, где здесь зимуют раки и где лягушка сиськи дает.
Мы повели отряд Дерезы к Тикичу, и я уже в очередной раз недоумевал, как дерзкие, нахрапистые горлорезы безропотно идут на казнь, когда любое сопротивление уже не дает ни единого шанса, в то время как повиновение еще оставляет призрачную надежду.
В лесу было тихо, а тут, на берегу, дул холодный осенний ветер. Я приказал карателям разуться и раздеться. Щулясь на шмальком ветру, они разделись до сподней. И тут я и сам растерялся, когда вдруг увидел, что мои братчики Момоты тоже все как один раздеваются.
— Выходи один на один, сукин потроха! — грянул самый старший брат Момот к Дерезе, который в белых кальсонах, без люльки ничем не отличался от остальных оборотней и пытался спрятаться за их спинами. — Выходи, посмотрим, чья возьмёт!
Однако Дереза не пристал на Момотову предложение помериться силами, он знал, что его карта бита, что если бы вдруг произошло чудо и он осилил этого деревенского быка, то надежды на спасение было бы еще меньше.
И тогда самый старший брат Момот ухватил его за карк и поволик в реку, где уже при самом берегу было им по грудь. Дереза и тут не опросился, лишь когда железный шатун погрузил в воду его голову, он задергивался всем телом, запручался руками и ногами, его шея в Момотовой пятерне стала твердой, как кость, и миновала добрая минута, пока она наконец обмякла. Пустив клубни, Дереза распрягся и медленно ушел под воду, попутешествовал туда, где копошились раки, а лягушки сгорали от нетерпения, кому бы его дать сиськи.
После того все Момоты зашевелились, живо заработали шатунами, — хватая «сучьих потрохов» за вязы, поочерёдно тащили их в воду и топили. Один как-то вырвался, бросился плыть на тот берег, но малый Момот нырнул, ухватил его неизвестно за что, и тут уже нам пришлось поволноваться, когда они оба надолго щезли под водой.
Остальные братчики шарпнулись было на помощь, да самый старший брат Момот выбросил им поперек руку: ни руш! Мы напряженно всматривались в то место, где из-под воды на поверхность всплывали клубни, я уже подумал себе, что зря позволил это развлечение: а что, как парнишка погибнет вот так, ни село ни упало, у нас на глазах, и тут боковым зрением завесил, как что-то совершенно голое-голесенькое прыгнуло в реку, мелькнув немалым жеребчиком.
Это у нашего китайца Пойди лопнуло терпение. Через какое-то время на поверхность выхватилась голова самого маленького Момота, который жадно, с иком, хватал ртом воздуха, а чуть позже медленно вынырнула и голова с косичкой. Третьей долбешки не было.
Когда они вышли на берег, я увидел, что у малого Момота все тело сцарапано ногтями, даже на шее краснела паполоса, а Ходи что бы — лишь мокрая косичка прилипла к затылку.
— Купася халясо, — сказал он, натягивая брюки.
Братчики Момоты, мокрые, синие от холода, смотрели на «слепого» Ходю с интересом и добродушным подозрением.
— Ну так как? — спросил самый старший брат. — Принимаете нас к себе?
— Сбрасывайте и выкручивайте подштаники, — сказал я. — Если уж идете с нами, то стыдиться нечего.
Так мой отряд пополнился целой чотой Момотов.
Но тогда мы еще могли справиться и не с такими стаями. Шарпалы даже части регулярного войска, как вот, к примеру, совместно с атаманом Гонтой-Февралем в одном бою под Звенигородкой вытолкли до сотни «червонцев». Выманив немалую кавалерию на Хлыпновский лес, мы воспользовались проверенным трюком, который называли «завязать лошадке хвоста». Это когда наш отряд конницы сперва раздражает врага, вызывает на себя, а затем «панически сбегает» в лес, по которому пролегает дорога. Когда красные, ободренные преследованием, и себе вскакивают в лес, вот тут-то и завязывается конячий хвост. Ибо только теперь оказывается, что главная наша сила не в коннице, а в пеших казаках, которые залегли вдоль лесной дороги с пулеметами и хорошим запасом бомб. Здесь наша пехота завязывает вражеской кавалерии хвоста в такой узел, что и назад уже не повернешь — там сплошной огонь, и мчаться вперед нет духа, потому что тот отряд, который только что сбегал, теперь решительно возвращает назад.
Так вот после того поражения большевики вновь заговорили об амнестии, и сам комиссар 145-й дивизии Дыбенко пригласил нас в свой штаб в Звенигородку на переговоры. Все было согласовано по строгим правилам военной дипломатии: они прислали к нам заложников из своих старшин, которые должны были сидеть под стражей до тех пор, пока мы будем договариваться с их начальством.
Поехало в Звенигородку нас четверо. Я вообще был категорически против этих переговоров, да в конце концов решил, что лучше поехать самому, чем полагаться на кого-то другого, потому что уже хорошо знал большевистских агитаторов. Те напустят туману кому угодно.