— Видите, — начал я, — дело в том, что Россия развязала против нас войну после того, как была провозглашена Украинская Народная Республика. Еще раз говорю: было провозглашено наше независимое государство, которое на международном уровне признали Германия, Австро-Венгрия, Турция, Болгария…
— И Китай, — вдруг воткнул своего носа Ходя.
Я с удивлением посмотрел на него. Ходя никогда не вмешивался в серьезные разговоры, а тут влепил в самый верхний глаз. Он даже перестал жевать и так твердо и требовательно посмотрел на меня, что я добавил вопреки фактам:
— И Китай… А теперь вы мне — в моем крае! — диктуете свои требования.
Дыбенко наклонился к уху Кузякина и забубонов в качестве переводчика, но тот отмахнулся:
— Не нада, я в седьмой раз панимаю.
— А если вынимаете, — повысил я голос, — то ответьте на мой прямой вопрос: был ли где-нибудь в мире хоть один оккупант, приходивший на чужую землю делать добро?
— Чьо вон гаварит? — спросил Кузякин у Дыбенко.
— Вон гаварит, что в будущником в седьмой раз акупился, — перевел Дыбенко.
— Нет, — ответил я сам себе. — Любой оккупант прется на чужую землю только грабить и выглядывать.
— Чьо вон гаварит? — вновь переспросил Кузякин.
— Вон гаварит, что мы слешком возискательни, — прошептал Дыбенко.
— Поэтому я хочу поднять рюмку за установление исторической справедливости, — сказал я. — Пусть сгинут все заброды-живоеды!
— Хао![26] — воскликнул Ходя и, не дожидаясь никаких цокань, выклонил рюмку до дна.
— Чьо вон гаварит? — приложил ладонь к уху Кузякин.
— Кто — китаец? — не понял Дыбенко.
— Да нет, атаман.
— Гаварит, что давайтье, мл, выпьем за общее историческое корни.
Комбриг Кузякин, дружелюбно улыбнувшись, потянулся ко мне рюмкой.
Самогон действительно был как огонь и быстро вступал в кровь.
— А паскольку у нас общеет корни, — сказал Кузякин, хрустя квашеным огурцом, — то нам никуда друг ат друга не дётся. Да что надо мерится, таварищи. Вот мы передадим вам адин очений серьезный дакумент с прошьбой, чтобы вы ознакомили с нем всех свояй людее. Это новоиспеченное продленеет амнистии, падписаное Троцким, Якиром и Балицким.
Один из чекистов, достав с планшета лист бумаги, подал мне. Я пробежал одним глазом печатный текст: старая песня о радостях и привилегиях амнестии, которую советские власти очередной раз «дарили всем тем, кто сложит оружие и вернется к мирной жизни».
После меня эту фильчину грамоту перечитал сотник Бойко, потом казак Чикирда, и я уже вон удивился, когда к ней потянулся рукой и Ходя. Он долго вглядывался в непонятные для него, примитивно рисованные иероглифы, затем громко икнул и передал мне бумагу, оставив на ней масные отпечатки пальцев.
— Хуня, — сказал Ходя по-китайски.
Я тоже хотел было вытереть той бумажкой руки, но сотник Бойко, задзеленчав крестами, выхватил ее у меня, сложил в четыре раза и положил в нагрудный карман австрийского мундира. Любопытно, что с того момента все внимание красных командиров как-то враз перекинулось на сотника Бойко, будто теперь он, а не я, возглавлял делегацию.
— Да или инак, но мы должны это показать всем, — почтенно сказал сотник Бойко. — Каждый сам должен решать…
Резкий треск заглушил его дальнейшие слова — то Ходя взялся за гусиную дубинку, издавая такие звуки, будто в дробилку вбросили мамонтового бивня.
— Да прекрати ты в конце концов начиняться! — выверился к нему раскрасневший сотник Бойко и ударил кием-булавой о стол. — Слова нельзя сказать!
Ходя от неожиданности сапнул не туда воздух, похлебнулся и так, бедняга, чихнул, что мельненькие занозы костей полетели на стол. Он, задыхаясь, тяжело закашлялся.
— Дай же поесть человеку, — упрекнул я Бойкова. — Потеревенити всегда успеем.
— Хорошо-хорошо, — согласился он и слегка постучал кием-булавой Ходю между лопатками. — Носом дыши. Дать тебе чем-нибудь запить?
Ходя виновато кивнул. Чикирда подал ему кувшина с ряжанкой. Ходя взял его за ушко, как будто это был не трехлитровый жбанок, а обычная кружка, заглянула в него, как сорока в кость, нюхнула приплюснутым носом и принялась хлебтать.
Чикирда зачудованно смотрел на Ходю волосатыми, как шмели, глазами.
Дыбенко достал серебряный портсигар, открыл его, протянул через стол.
— Закурим, шо?
Сотник Бойко с Чикирдой взяли по сигарете, Ходя, не отрываясь од кувшина, потащил зразу две. Я скрутил «козью ножку» из своего табака, закурил и бросил глазом на двух чекистов, которые до сих пор сидели молча. Поймав на мой взгляд, тот, что дал нам фильчину грамоту, наконец отозвался:
— Не знаю, чево вы тянетесь и во что надеетесь. Ведь вайна-то акончилась. Народ приступил к мерному труду.
— Кто вам сказал, что война закончилась? — спросил я. — Даже глазу переговоры между нами свидетельствуют о том, что война продолжается.
— Это уже не война, а так… — махнул рукой Дыбенко. — Какая может буть война без армии?
— Будет еще и армия, — сказал я. — То есть она уже есть, но начнет свой рейд в определенное время. Вы в этом убедитесь, если, конечно, доживете до того часа.
— Чьо вон гаварит? — переспросил Кузякин.
— Вон гаварит, что в седьмой раз есть что впереди, — сказал Дыбенко.