— Ну да, вон правильно гаварит, — согласился Кузякин. — Впереди для неких аткриваются все вазможности.
Внезапно его длиннобразное лицо вытянулось ещё на пиваршина.
Я посмотрел туда, куда Кузякин выпучил свои балухи. Ничего удивительного там не было — просто Ходя вместо того, чтобы закурить, разорвал сигарету, высыпал табак на ладонь и, запихав в рот, начал жевать. Наверное, комбриг Кузякин не знал, что табак еще можно употреблять и таким способом, ну, может, немного не такой табак, но в военное время перебирать не приходится.
— Получается, вы ещё ничего не знаете, — сказал Дыбенко. — Ай-я-яй…
— Разрешите, я в седьмой раз абъясню, — вмешался в разговор тот, что подал нам фильчину грамоту. — Вы там савсьем адичали в свайом лесу, атарвались ат мера и ночево не знаете даже о сваей армие. Недавно жалкое астатки петлюровского войска действительно савёршили свой, как вы гаварите, рейд из-за польскаво кордона. Нада атдать етим смельчакам должное, дашли ни пачти да Киева, но пазавчера катовцы разбежали их в пух и прах[27].
— Этого не может быть! — воскликнул казак Чикирда. — Мы пришли сюда не для того, чтобы слушать лжи!
— Это факт, — сказал чекист. — Пачти никаво нё асталось в жёвых. Ах да! Ваш так называетмой генерал-харунжий Тютюнник, взывавшей эту сожалею вылазку, смежал с поля боя, как заяц, но факт астайотся фактом. Армии больше нет и избивает не может. Упрочем, чево я вздесь разашься, как салавей? Уот, пажалостная, пачитайтье сами.
Он достал из планшета газету и, развернув ее, подал через стол сотнику Бойко. Это был «Боевой красный листок», где на первой странице «прыгал» черный заголовок, от которого у меня потемнело в глазах:
«Остатки петлюровской армии полностью уничтожены героями-котовцами!
Мы с Бойко так лихорадочно шарпнулись вместе в ту газету, что стукнулись лбами. Там действительно писалось о том, что петлюровское войско, находившееся в польских лагерях для военнопленных, подъюженное западной буржуазией, «вероломно» перешло границу, лишь бы свергнуть советскую власть, но у деревни Малые Миньки его окружила конница Котовского и уничтожила до ноги.
Мы с сотником Бойко, перечитав это сообщение, лупали глазами то друг на друга, то снова в газету. Не хотелось верить. Это было катастрофой. Полнейший крах.
С другой стороны к Бойко прижался казак Чикирда, который также уставился в газету и нервно зашевелил губами. Ходя, сидевший справа от меня, и себе дернулся заглянуть, что там написано, да поскольку читать не умел, то снова проказал невозмутимо:
— Хуня!
— Твоя правда, — сказал я.
Сотник Бойко машинально составил ту газетку в восьмой раз и также хотел запихнуть в нагрудный карман, но я его остановил. Взял ее, демонстративно оторвал лоскут бумаги именно с той передовицы и, спрятав газету в карман, начал скручивать новую «козью ножку». При этом я несмысловато смотрел на Дыбенко.
— Мне говорица, — сказал Дыбенко, — нам пора выпит.
— Да, — понял его комбриг Кузякин. — Непременная!
Мы выпили, красные командиры вновь стали патякать о том, что отныне только самоубийцы могут оставаться в лесах, что тех, кто не явится на амнестию, ждет неминуемая гибель, а мне в голове бухало одно: «К ноге… Армия уничтожена до ноги…»
Я глотал эти слова вместе с дымом, меня охватило такое отчаяние, что хотелось выть. Как такое могло случиться? Почему же не было лозунга — сигнала к всеобщему восстанию? Почему нас не сообщили о выступлении армии из-за рубежа? Кто-то как бы умышленно подготовил эту катастрофу.
И тут я услышал сбывшийся вой. Тоненький монотонный звук снырнул где-то обечь меня, такой протяженный, такой тоскливый, что мне стало жутко. Он протинал меня, как иголка, тот безотрадный звук, и прошло еще какое-то время, пока я понял, что это подвивает Ходя. Пьяненький, он завёл свою, никогда не слышанную мною песенку или, определённее сказать, мелодию, потому что Ходя не произносил ни слова, только выводил одному ему знакомый мотив.
Это я впервые, с тех пор как его знал, услышал, как Ходя поет, и, либонь, из-за того мне стало так тоскливо, аж жутковато. Он пел с закрытыми глазами, считая, что его никто не слышит и не видит, пел тихонько для самого себя, голос его дрыжал и прерывался пунктиром на множество мелких иголочек.
Не знаю, что на кого нашло, но, пока Ходя пел, никто не обмолвился и словом, даже комиссар Дыбенко, комбриг Кузякин и два чекиста сидели сумирно и слушали. Лишь когда Ходя утих, Дыбенко враз как будто проснулся:
— А шо, ребята, может, своего ушкварим? — И, не дожидаясь согласия, затянул красивым густым баритоном:
Ой, на! ой, на горе да и жнецы жнут…
Дыбенко аж подпрыгивал на стуле, передергивал бровями, подмигивал нам, поощряя к пению, но никто к нему не присоединился, и, допев до «оврагом-долиной казаки идут», он утратил пыл.