Я с самого начала не имел интереса к этим посиделкам, а после известия о роковом выступлении нашей армии не хотел здесь оставаться ни минуты. Конечно, большевики, как и их газетка, могли немало переврать, но то, что наше войско постигла трагедия, я теперь чувствовал нутром.
— Двинулись, — обернулся я к сотнику Бойко.
— Пока ветер без сучков, — добавил казак Чикырда, и мы встали.
Комиссар Дыбенко и комбриг Кузякин начали уговаривать, чтобы мы зостались до завтра — ведь еще ни к чему не договорились, — обещали натопить баню, привести веселых девок, но я сказал: нет.
Дыбенко, видно, обиделся — и за то, что с ним не захотели петь, и что так быстро оборвали переговоры, потому что уже на улице, подойдя ко мне, спросил с глупой улыбочкой:
— Китайца у нас спиздили?[28]
— С которых это пор на Кацапщине завелись китайцы? — спросил я.
— Ну да, я понимаю, — сказал Дыбенко.
Уже ночью мы добрались до лагеря Гонты-Лютого, а на рассвете я со своим отрядом отправился за Смилу, где нас ждала горячая работа.
«Таварищ Нечипоренко! Мы очень благодарны за амнестию, но явиться к вам не коли, ибо надо бить чреобыкновенных жидов и… (слово неразборчиво) кацапов, внеседавших в Сов. Кр. Раб. власти и угнетают нарид так, что царю Николци и не снилось. Так кто же по-вашему бандит? Тот, кто пришел к нам из Московщины и средь бела дня грабит каждый дом, или тот, кого вы выгнали из дома и заставили пойти в лес, чтобы защищать свой край?
А тебе, московский сраколизе, скажем прямо: если не хочешь, чтобы тебя постигла та же участь, что и начальника лебединской милиции Борвика и его таварищей, которые вместе и в ногу пошли есть землю, то приходи к нам в лес. Может, мы тебя амнестируем и будем вместе бить коммуну и стоять за правду. Ибо мы не любим ложь опущ хрена, правдой живем на свете и сыпим тебе ее в глаза, как песком».
Подпись под этим письмом неразборчива, но фамилия, по-видимому, какая-то волчья — то ли Волкодав, то ли Вовгура.
Недавно большая шайка бандитов останавливалась в селе Журавка, потом скролась в лёссу, не оставил, к огромному удивлению, никакого слэда. Бандиты как будто прошли над снегом…
Начуездугрозыска
Секретарь
(Извлечение из информационной сводки Черкасского уездного уголовного розыска за 15–23 января 1922 года.)
Обходя деревни — де лесом, где полем, — Чёрный Ворон к вечеру добрался до Богуново хутора, за которым начинался Лебединский пралес. Темнело зараны: пока он одлеживался в Евдосе, святая Варвара ворвала ночь[29], но дня не продлила. Серебряные немецкие часы, которых Ворон достал из кармашка-пистона, показывали только пятку, а на дворе уже было ночью. Впрочем, до их зимовщика он смог бы добраться с закрытыми глазами, так же, как и его лошадь, слышавшая эту дорогу каждым копытом.