Они с Мудеем блудили ночью только раз. Ворон до сих пор не мог себе объяснить, что это было, что их водило в ту темную осеннюю ночь. Ко всему еще упал такой густящий туман, что дальше носа ничего не видно, — именно в такую пору Ворон отпускал казаков, кому было ближе домой, проведать родных, а в тот раз и сам выбрался к своим. И хоть какая была кромешная слякоть, Мудей быстро донёс по его полю до Водяного, потом должен был быть Товмач, но… села не было. Зусибич стеной стояла такая хлыпка мла, забивавшая дыхание, Ворон ничего не видел дальше коневой гривы, и вдруг он понял, что Мудей также сбился с дороги, ходит кругами, слепо месит разгаслое поле. Ворон ничего не мог ему подсказать, раздражённо шарпал за повод «цоб» и «цабе», так как не видел ни одного ориентира, ни одного деревца или кустика. Блуждая наОБОРОТ, он надеялся наткнуться на знакомую мисцину, на близкую деревню Скотарево или на Капустино, чтобы оттуда взять прямой маршрут на Товмач, но нет же — что-то упорно водило их по полю, залитому туманом-маной. Что маной — то правда, потому что когда Ворон очередной раз остановил Мудея, чтобы прислушаться к глухой ночи, прикинуть, в какую сторону повернуть, он вдруг услышал позад себя чмоканье. То был такой звук, как причмокивают на коня, чтобы его подогнать, и Ворон сперва подумал, что ему привлекалось, что, может, то разгасшая почва чавкнула под копытом Мудея или какая-то ночная птичка отозвалась, да нет. Со временем, когда он снова остановился, в тумане так же чмокнуло, только на этот раз впереди. Ему захотелось крикнуть в эту могильную мглу, бросавшую ему вызов, словно живой призрак, и тогда Ворон понял, что его водит, что он уже паникует. Не было, конечно, никакого страха, да была злоба на эту беспомощность — он уже готов был повернуть назад, однако не знал, в какую сторону пустить лошадь.
Ворон еще несколько раз слышал в тумане то выразистое чмоканье, о котором никогда бы никому не рассказал, если бы не одно обстоятельство.
Она, это обстоятельство, выяснилась впоследствии, но в ту ночь Ворон ничего не знал и положил себе единственное разумное решение, которое могло быть в таком глупом положении, — это довериться воле лошади, которая не ведает, что такое суеверие, помыслие или наваждение. Как только Ворон целиком положился на милость Мудея, сразу успокоился, и ему даже показалось, что лошадь перестала грассировать кругами, а двинулась в хорошо знакомом направлении. Однако шёл он долго, а впереди не было ни Скотарева, ни Товмача, ни Капустино, впереди был только туман, туман, туман…
Когда начало развиваться, Ворон стал несколько распознавать, увидел, что едет по кукурузному полю, — под копытами шуршали штурпаки срезанных стеблей. А как наткнулся на Серый лес, в голове посветлело — он крутился за версту от родительского дома. Только ехать туда было уже слишком поздно — на улице быстро рассветало, а завидная возле Товмача мог сновигать красный разъезд.
Пока не рассеялся туман, Ворон поспешил обратно в Лебединский лес.
Теперь Мудей пошел в ровный веселый галоп, как будто позади не было изнурительной блужданины. Наутро Ворон добрался до лагеря, но никому и не заикнулся о своих ночных странствиях. Потому что что здесь скажешь? Что заблудился между двух кустов у себя под избой? Или что лихой попутал и целую ночь чмокал к тебе из тумана?
Да каково же было его удивление, когда через несколько дней узнал, что именно в ту туманную ночь у их дома на него подстерегала засада. Красные также знали, в какую пору лешие удобнее всего проведать родных, и попали точно в ту ночь, только случилось чудо. Ворон не знал, на кого, на что это чудо положить — или на прозорливость лошади, что неведь-каким обонянием почувствовал опасность и «заблудился», или на какую-то лесную силу, которая отвела от него смертельную угрозу.
А может, эта сила была в их доме? Сила, которая уже спасала Ворона, когда однажды он наведался домой. Тогда из Товмача на лесничество неожиданно наскочили красные, двое из них влетело в дом, Ворон ещё не успел ни спрятаться, ни показаться им на глаза, как они уже бросили отца на скамейку, достали шомполы — «Гавари, гдё твой сын!» — да только замахнулись, как из соседней комнаты вышел Ворон, а в дом забежал ещё один экзекутор, их командир. Он встал в пороге, словно споткнулся, посмотрел на Ворона, пристально так посмотрел и вдруг завизжал к своим истерическим голосом: «Вон! Вон атсюдова!» Те, растерявшись, уточились к двери, а когда вышли из избы, Ворон опознал в их командире бывшего штабного поручика Калюжного, отого Фаню-Панаса, с которым они познакомились в Умани, а потом еще и сидели в ресторане с двумя волшебными паннами.
И вот теперь что-то проснулось в «шулявской» души перебежчика, он стушевался перед штабс-капитаном Черновусом, не знал, что сказать, дернулся подать руку, да потом замялся, бросил под козырек и выскочил из избы.
«Червинцы» сдимели со двора.
Беда не без добра, подумал тогда Черный Ворон.