Так легло в масть, думал он теперь, все дальше углубляясь в темное чрево леса и потерпая, или никакая беда не согнала его казаков с насиженного места. И сколько их зосталось сеи зимы в землянках?
На ночь брал мороз, он похрускивал под копытами Мудея, иногда озывался сухим треском в стволах деревьев, и треск тот перекатывался по лесу, как весенний крик деркача. Балку за балкой, выярок за выярком переезжал Ворон, иногда останавливаясь и наслушая глухую безгоменность, которая изредка содрогалась от стволового чешуя.
Приближаясь к очередному спуску, поросшему густыми чагарями, Ворон почувствовал, как ушиблось его сердце. Там, на опушке леса, под глодовыми кустами были замаскированы две их «хаты», каждая из которых могла вместить по меньшей мере полсотни человек, а рядом казаки вырыли ещё и подземную конюшню на такое же количество лошадей.
Все эти три землянки соединялись между собой лазами, чтобы, не выходя лишний раз на улицу, можно было ходить друг к другу «в гости» и меньше торгать дверью, экономя тепло.
Сюда, в лесные дебри, враг никогда не показывал нос, большевики даже большими силами не заходили в незнакомую им глушь, швендяли больше по полевым дорогам, заглядывали по деревням и хуторам, и даже свои гарнизоны редко ставили вблизи леса, как это они сделали в холодноярских деревнях. Но так было раньше, теперь же, когда москали имели широкую сеть сексотов, в которую входили и некоторые амнестированные лешие, трудно было сказать, что им ударит в голову, не считаются ли они поискать приключений в зимнем лесу, где лучше видны следы, а партизанские ряды разрежены.
Ворон остановил лошадь, прислушивался, удивляясь, почему до сих пор не наткнулся на чатового, и вдруг увидел шагов за тридцать впереди два ярких зеленых пятнышка — какое-то звериное сторожко смотрело на него. Только волк-сероманец мог так светить глазами, собак и котов здесь не водилось, а лис или куница давно бы дременули с дороги верхушка.
Мудей, сбросив головой, форкнул, а Ворон расстегнул кобуру. Какое-то время он выжидал, пока сероманец похопится и щёлкнущее, но тот нагло светил глазами, испытывая Вороново терпение.
— Лозунг![30] — неожиданно воскликнул серый.
Чёрный Ворон не поверил своим ушам. Не потому, что к нему заговорил человеческим голосом волк, а из-за того, что голос этот был ему очень знаком и Ворон уже не надеялся когда-либо его услышать.
— Это такой твой знак с того света? — спросил он. — Ты перекинулся на волка?
— Атаман! Живи-ы-ый… — Вместо волка из темноты выкатился человек, подбежал к Ворону, который уже соскочил с коня, и они накрест, по-мужски обнялись.
— Я тебя каждую ночь жду-выгляжу, — сказал Вовкулака, поблескивая клыки.
— А я, по правде сказать, уже и не думал увидеть тебя. Как же ты выкрутился из тои веремии?
— Не угадаешь.
Оказалось, что после того, как разорвалась еще одна граната, Вовкулака упал возле убитого коня и его кровью так измазал свою мармизу, что на него было страшно смотреть. Который из «червонцев», взглянув, отвернулся и выстрелил наугад в его сторону, да попал в мертвого румака. Вурдалака вот так еще «вздремнул», пока все стихло, потом встал, разглядел что и к чему, нашел тела Маковия, Ежа, Добривечера и похоронил их во рву под лесом.
— Гм… — Ворон только покачал головой. Он хотел ещё что-то переспросить в Вовкулаки, однако не успел: в темноте снова — теперь совсем около — вспыхнуло два зелёных огонька и послышалось тихое скавуление. Наконец он разглядел небольшой песенок, который подбежал к Волкулаке и, жалобно попискивая, терлся о его ногу. — Ты что, завел собаку?
— Это не собака, это волк, — сказал Вовкулака. — Хотя я назвал его Серком. Пойдем мерщей к землянке, там тебя ждут не деждутся. И знаешь, как поступим? Вы с Мудеем сперва зайдёте в конюшню, а потом ты лазом неожиданно припожалуешь к обществу. Я же — никому ни слова.
— Хорошо, хорошо, — согласился Ворон, пытаясь собрать воедино мнения, которые враз распылились. И радостно было от того, что Вовкулака жив, и все еще не верилось, что он так просто перехитрил «червонцев».
Они подошли к пройме, которая вела в землянку-конюшню, — вход этот был высотой в пол конячьего роста, поэтому, когда Ворон отбросил тяжелое войлочное запинало, Мудей опустился на колени, а затем полз под землю.
Переймы в Ганнусе начались недели на две раньше, чем она себе загадала. Перед тем к их двору вновь подъехали сани, и в дом зашли оти двое, что раньше приезжали бричкой и уже допрашивались за Веремия — длинновязый приходок с тонкой гусиной шеей, замотанной грязной марлей, и ещё один гицель со стеклянными глазами, наряженный в кожаную доху, подбитую, видно, псячим мехом, потому что от него тошнотворно тхнуло собачатиной.
— Ну, так кофе ты апазнала, сука? — выверился к Ганнуси длинновязый. — Ты с кем решела в прятке игруть, стерва?
— Меня спрашивайте, — отозвалась мать. — Разве не видите, какая она?