— Дайдьот и твая очередь, старая ведью! И не только твая, — он втупил свои нахрапистые глаза в Ганнусин круглый, обвесневший живот. — Забрюхатела тоже ат ангела?
— Когда же это было, — тихо отозвалась Аннушка.
Долговязый ещё долго лементировал, сопал, угрожал, и из его криков стало понятно, что они нашли могилку в Гунском лесу в двадцати шагах на восток ед старзного дуба. Нашли, раздолбили уже мерзлую землю и все-таки докопались до гроба, открыли ее, да вместо покойника нашли только бриля, вышиванку и оту глумливую записку, которая достала чекиста Гоцмана до самых тучных печенек: «Ангелы украли».
От ярости Гоцман тут же собственноручно застрелил амнестированного лешего — мрачного мужчину, показавшего им это место; застрелил и приказал закопать его в только что разрытой могиле, чтобы не была эта работа напрасной.
Это просто какое-то наваждение ему с этим Веремием! Так же были уже как будто нашли его убитым, погибшего распознали крестьяне, мать и эта чреватая, повезли, как и годится, по деревням на свою похвальбу и на пострах ворохобникам, а чем закончилось? Украли и мертвого. Только не ангелы, конечно, — забрали его свои. За селом Зелёная Дубрава гайдамаки неожиданно перестрелы подвода, хотя зимой средь бела дня никогда не выходили из леса, а тут вдруг выползли неведь из которой норы и на телеге вместо мёртвого атамана (или кого там) сопоставили пять отрубленных голов — красноармейцев и комнезамовца. Лошади сами, без погонщика, привезли эти головы вплоть до Матусова, настрахав всю округу, но еще причудливее была вот какая штука — на следующий день, когда в сторону Зеленого Дубравы отправился карательный отряд и там по пути наткнулся на пять обезглавленных трупов, никаких других следов, которые вели бы в лес или в поле, не нашли. Бандиты снова прошли над снегом.
Гоцман знал много их уловок, знал, что зимой лешие если и воюют, то в основном пеше, без лошадей, они часто, чтобы занести на снегу свои пометки, ступают друг другу в след, таща за собой ветвь, но ведь и тогда какой-нибудь прослед можно наглядеть, а тут — нет, никакого тебе знака. И его, молодого, но уже тертого чекиста Гоцмана, на портфеле которого блистала серебряная табличка:
«Товарищу Гоцману вот Президиума Черкасской Чрезвычайной Комиссии за вскрытые петлюровские банды»,
сильнее всего распекали именно глазу глумливые бандитские выходки.
— Так ево ангелы украли? — кричал теперь к Ганнуси Гоцман. — А кофе жет ты, сука, апознала в Матусове? Чьёрта рагатаво? Я никаму ние пазволю вадите себя за нос! Если в течьене месяца вон нё явитесь к нам с павинной, я лечно выпущу всю обойму в твою петлюровскую утробу! — Он достал из кобуры наган и дулом ткнул Аннусю в живот. — Ты мэня поняла, тварь?
Аннушка почувствовала, как остро тронулось ее лоно, руки инстинктивно легли на живот, она заточилась и осела на скамейку, но гицель со стеклянными глазами сгреб ее за барки и поставил на ноги.
— Становятся, кагда с табой рагаваривает уполномочен!
Тошнотворный дух собачатины ушиб, и Аннусю вырвало.
Гоцман брезгливо поморщился, спрятал нагана в кобуру и подвинул к двери. Уже с порога оглянулся и проказал, растягивая каждое слово:
— Йесли в течьенние месяца вон нё явится, тёбё и тваёму викидишу действильно запоют ангелы. Это я тетет гаварю, твой царь и бог.
Гоцман тонко и протяженно залился юродивым смешком и ушел.
За ним подвинула и псячая доха, оставив по себе тошнотворный сопух, который преследовал Аннусю даже тогда, когда она вышла на улицу ухватить свежего воздуха. Этот неотцепной запах, словно яд, проникал во венькое его естество, и Аннушка уже не находила себе места. Спать она легла без ужина, но и сон отсахался од нее — всю ночь, задыхаясь, Аннушка кувыркалась из стороны в сторону в холодном поту, детка тоже запручалась в ее лоне, а на рассвете попросилась на этот мир. Аннушка не столько от боли, сколько от страха, ухватилась обеими руками за живот, ибо ей показалось, что какая-то посторонняя сила тянет его вниз, отрывает ее живота от нее, тащит наружу все ее внутренности.
Услышав Ганнусине стоны, мать вскочила из печи, засветила гасничку и притём побежала к Танасихе, чтобы та привела повивальную бабку. Однако роды были быстрыми. Пока Танасиха, вместо того чтобы мерщей катнуть на другой угол по знахарку, сама прибежала взглянуть на полижницу, — детка уже выпорснула на теплую черень лежанки. Выскочила на сей мир и, на мгновение оцепенев от чуда, заплакала.