— Сто пуль… Стрелять только наверняка. А сейчас всем спешиться и занять оборону вдоль рва. Лошадей привяжите так, чтобы не внешморговали узлы. Сутяга, Бегу и Вьюн! Одойдите назад и стерегите нашу «спину». Вопросы есть?
— Если разбежимся, то где собираемся? — спросил Бегу.
— Там, откуда прибежали, — умехнулся Ворон.
Отряд, преградивший им отход в Графский лес, наступать не спешил. Пешие продотрядовцы тоже остановились саженей за сто, опасаясь прицельного обстрела. Казаки, растянувшись на семь «номеров», залегли во рву через десять шагов друг от друга. С обеих сторон выжидали: лешие жедали нападения, а враг — для их прорыва из окружения. Пока мерились не силами, а терпением.
Стал накрапать ленивый осенний дождик. Сперва такой реденький, что его капли были видны только на дулах ружей и на кожуховые «люйса», которого Дядюра примостил на треноге впереди себя. До «люйсов» у казаков было особое уважение. Иногда они заедали, это правда, но из пулемета длиной в три локтя легко стрелять сидя на лошади. Вот только кружков с патронами недоставало и добывать их становилось все труднее.
В октябре день короткий, ещё быстрее угасает он под лесом.
А когда небо заоблачено, да еще и пускается дождик, тогда, считай, в этот день нет. Казакам, это только на руку. А чего жедут москали? Неужели ище выглядят подмоги?
— Ну, давай, давай… — подгонял их Козуб, держа прокуренного пальца на спусковой скобе. От табачного дыма пальцы у него были такие коричневые, как будто Козуб то и делал, что шелушил молодые грецкие орехи. Ему и сейчас хотелось, лишь бы все это скорее кончилось и — закурить. До тех пор, пока они будут телиться?
От напряжения даже Ходя перестал жевать стебель и косовал зизим глазом в сторону брошенных продотрядовцами повозок, нагруженных мешками с мукой, крупами и ещё неизвестно каким добром. Пойди не хотелось верить, что на этот раз им ничего не перепадет. Он рассуждал себе, что, когда они будут прорываться в лес, то неплохо было бы прогуцать круг повозок. Может, на ходу что-то все-таки удастся прихватить.
Бледный и прочь спавший с лица Коляда молился. Он просил Матерь Божью, лишь бы отвела от них беду, заступила товарищей и, если надо, пусть это сделает ценой его, Колядиного, жизни, он совершенно на нее не обидится, потому что давно готов перейти в мир иной, пусть это будет на небе или еще в каком неизвестном месте, но он, Коляда, готов перейти туда хоть сейчас, пусть только святая Богородица вступится за ребят… Коляда сперва молился шепотом, да потом в искренности и пылу молитвы дошел до самозабвения и стал все громче молить их заступницу Деву Марию. Вурдалака, чей «номер» был справа од Коляды, начал прислушиваться.
— Ты к кому там колядуешь? — спросил он, но Коляда ничего не слышал, не видел, сейчас он был очень далеко, хотя и приходился не к иконе, а ютился щекой в кольбу ружья.
Зато все видел и слышал Вовкулака, его глаза как всегда перед боем светились тихой радостью. В такие минуты веселье наведывала и Захарка Момота, но сейчас его круглое утконосое лицо оцепенело в холодном покое, лишь взгляд исподволь скитался по вражеской скамье. Захарко шевелил губами, считая всадников.
Ворон внял, что это был чоновский летучий отряд, и именно оттуда, от него, следовало ожидать первого и самого доскульного удара. Однако «чопы» до сих пор переминались на месте, хотя как не один, то второй подъезжал к всаднику, бассировавшему на белом коне. Видно, то и был их командир, который почему-то медлил.
Или кого-то поджидал, или все еще надеялся, что «бандиты» не выдержат и все-таки первыми пойдут на прорыв под пули. Да вскоре прибежал засапанный Бегу и возвестил, что из левого крыла леса подтянулось ещё пять милиционеров.
— Всего пять? — переспросил Ворон. — Бдение и далее.
А сам подумал: «Белый конь не годится для боя. Белая лошадь — для парада». И в этот миг великий парадный военачальник, сидевший на белом коне, возвел вверх десницу.
Беспорядочно запашкали ружья, москали глупо загелготали, как будто шли загонять зайца, да враз выстрелы затрескотели со всех сторон сосняку, продотрядовцы тоже пошли вперед, а самая большая пальба поднялась там, где воевала самооборона — это упорное племя ратоборствовало пока ни с кем. Стреляли они наугад, не жалея патронов, лементировали, вздымая рейвах, лишь бы сложилось впечатление, что именно здесь собралась величайшая сила, ибо еще, чего хорошего, банда бросится на прорыв в эту сторону.
Однако «банда» не бросалась никуда. Лешие заникли во рву и не давали о себе знать. Стрельба не утихала, сверху летели ветки, сыпалась глица, остро пахла расколошканная пулями сосна.
И тогда белоконному командиру что-то сделалось с головой.