Официант Малый Ферика быстро поднес выпивку. Человек-мунго, неужели? С утра свежий, бодрый, словно не отработал ночную смену, разнося теплое пиво, коньяки и шприцеры – вино, разбавленное на три четверти газировкой, или пополам, или, Ферика, чуть-чуть водички брызни, испугай, или три капли минералки капни.
Иван выпил полынной.
– Однажды товарищ Сталин, – завел рассказ его тезка, – когда был в ссылке в Туруханском крае пошел с крестьянами на рыбалку. Знаешь, где это?
– В Сибири.
– Точно, в Сибири. Так вот, пошел товарищ Коба. А идти надо было далеко, несколько верст от села. Дорогу определяли по зарубкам на ветках. Когда пришли, осмотрели место и забросили сети. Улов был богатый.
Ужасный шум прервал рассказ Сталина.
Малый Ферика, задремавший было за стойкой, потерял равновесие и упал на кастрюли и тарелки. Тута поднял голову.
– Звонит…
– Спи, Тута, спи… – произнес Сталин.
Тишина вновь воцарилась в трактире «Два рыбака».
– Знаешь, сынок, Сталин был великим человеком. И вот со всем этим богатым уловом товарищ Сталин один отправился домой. Вскоре его настигла метель. Снег несло ему ветром в лицо. Мороз крепчал. Дорогу невозможно было найти. Трудно было идти с тяжелым грузом по глубокому снегу, а выбросить хотя бы часть рыбы было жалко. Без нее бы голод наступил. Других продуктов дома не было. Изо всех сил, шаг за шагом приближался товарищ Сталин к селу. В этот момент неподалеку послышались голоса. Появилась надежда на спасение. Но не успел товарищ Сталин подать голос, как все исчезло и тени пропали.
Солнечный луч ослепил рассказчика. Он прикрыл глаза ладонью, глотнул пива и продолжил:
– Товарищ Сталин вновь остался с глазу на глаз с бушевавшим полярным сиянием. Но железная воля привела его к цели. Он спасся. А рыбаки, встретившие его, решили, что это водяной, поскольку он с головы до ног был покрыт ледяной коркой, а смерзшаяся рыба в его мешке, колотясь друг о дружку, издавала призрачные звуки. После этой рыбалки товарищ Сталин проспал восемнадцать часов без перерыва… – закончил Сталин Потийский.
– Похоже, я тоже восемнадцать часов просплю, – сказал Иван, поднимаясь.
Стул заскрипел. Тута так и не проснулся.
– Товарищ Сталин, юноша, был великим человеком. Пока он правил Россией, это была страна, на востоке которой рождалось солнце, а закатывалось на ее западных границах. А теперь…
– Да…
– История покажет, каким был на самом деле товарищ Сталин. А он, мальчик, был как… Как Цезарь, как Александр Македонский…
– А Сибирь?
– Сибирь, юноша, насколько я понимаю историю, область Советского Союза, вроде как Голый остров в Адриатическом море…
– Спокойной ночи, товарищ Сталин, – сказал Иван и вышел.
Снаружи сиял блестящий диск Солнца. День только нарождался.
Визг солнца.
Хлеб, сыр и вино в тени, которую отбрасывают огромные кроны берез, растущих у самой воды.
Один из тех белых дней. Пустых. Праздных. Один из дней, великодушно подаренных людям богами – белый, пустой как бумага, на которой следует записать вздохи, слова счастья и удовлетворения, любовные записки: «Поцелуй меня так, как тебе это нравится», – день, в котором мы блуждаем, легкие как архангелы, окутанные тончайшим целлофаном утренней дымки, предоставленные своим мыслям и обманчивой ткани снов, в которых мы встречаем королей и шутов, героев и предателей, красавиц и призраков…
Голова на ее коленях. Смерть сна.
Пук, клиент Шекспира, бодрый и легкий, весело пляшет на поваленном стволе. Дикарский танец. Здесь, у самой воды. Слышно кваканье лягушек. Блистательное хоровое пение.
Флейта Пана прилетает с дуновением ветра.
Флот молодого короля Себастьяна из восьмидесяти кораблей под оглушительную музыку и пение с пестрыми стягами и вздутыми парусами, словно доставляющий гостей на бал в Кашкайш или Эшторил, а не воинов на сражение с опасными и коварными людьми пустыни, пронесся рядом с ними. Это было первое и последнее путешествие молодого короля Себастьяна в Северную Африку, где его встретили возникшие из песка злые и коварные берберы. Молодой король сражался отважно. До решающего мгновения, обозначенного свистом меча, перед лицом смерти, все еще резво и смертельно нанося удары саблей, он усел подбодрить молодого воина его лет, который, оставшись без левой руки, половины щеки и правого уха, успел спросить:
– Значит, хозяин, надежды более нет? – спросил молодой воин, когда в другую его руку вонзался острый берберский меч.
– Небо, – ответил король Себастьян, в которого его лузитанские потомки верят, и считают, что он еще вернется.
Оставим их, усталых от ласк, от слов, что в такие дни нежности и преданности напоминают снежинки или нежные лепестки акаций, опьяненных вином, одурманенных весной, превратившихся в поток высокой воды, напоминающих решительных и гневных демонстрантов или единообразно одетую армию. И вот уже шагает женский полк, одетый в разноцветные шаровары, молодые и уже увядшие дамы, укутанные в шелка, только что плясавшие на легком ветерке под ритмы Пановой флейты, чьи руки только что возносили над толпой ладьи короля Себастьяна. Гарем на привале.
