Здесь же деньги – все. А мы, похоже, не понимаем этого. Я взяла газету и убедилась в этом. У нас, естественно, ничего не изменилось. Хамская власть и импотентная оппозиция. Так и носимся по кругу.
Как одни, Иван, так и другие.
Недавно отпраздновали годовщину «Дней ненависти». Я никогда не относилась как-то по особому к тому, как говорят, революционному 68-му году. Наше поколение, конечно же, непричастно к этой истории «разнузданной радости и безбоязненной надежды». Мне кажется, то время было точкой опоры для людей, у которых ни до, ни после не было ничего. Они не обладали собой. То была пустая история, достойная финалов голливудской продукции.
– Студенты правы, – заявил вождь, и они дружно запели: «Друг наш Тито, мы тебе клянемся»…
Потом они рассказывали об этом как о великой победе, о триумфе молодости… Это была грандиозная иллюзия. Кинофильм, заполняющий пустоту дней и черепной коробки. Жизнь идет дальше, но этого не понимают защитники «лучшего прошлого», потому что они не живут суровой действительностью и бурными днями будущего. С революционерами вечно случается одна и та же беда, украшают ли они свои порывы «мадьярскими или сербскими» кокардами, идеями великого октября, вдохновением сорок первого года или устремлениями шестидесятых. То же происходит и в 88-м. Мне кажется, что революции служат людям, тем, что выживают, для осуществления амбиций, планов и целей, которых они никогда бы не сумели достичь эволюционным путем, они служат для того, чтобы они смогли «употребить» себя. Так что, если они выживают, то требуют возмещения. Участие, активная работа, пережитый страх…
У меня возникает отвращение ко всему, что обозначается этим термином – революция. Признаки массовости вызывают у меня тошноту. Масса не размышляет, не рассуждает, не пытается понять. Она безумствует, боится и покоряется. Масса порождает ничтожества. Изменения несет эволюция. Об этом свидетельствует XX век. Все революции обанкротились, сожрали своих детей и идеи…
«Дни ненависти» 1968 года, когда на улицы и площади Парижа вышли больше тридцати тысяч человек, которые кричали «запрещаем запрещать» и «общество потребления должно умереть». Теперь этими лозунгами никого не заманить в Латинский квартал.
Сегодня это был самый обычный день. Или же я, оказавшись в одиночестве, вне себя в далеком городе, думала, что произойдет нечто необычное, грандиозное. Что на улицах и площадях заплещут стяги, что из узких кривых переулков Монмартра, Сен-Дени хлынут толпы и заполонят бульвары…
Время, учащее нас избегать ошибок, нейтрализовало этот огонь, распространявшийся как лесной пожар. Теперь это просто воспоминание. Бледное, неотчетливое. Я думаю об этом, глядя на «Place de la Republik» – поток автомашин, переполненные туристические автобусы, беззаботные пешеходы, два спокойно болтающих жандарма… Если бы осенью 1968 года на этом месте, как некогда, стояла Бастилия, демонстранты бы вновь захватили ее.
Но сейчас год 1998-й.
Растраченное время. Перемолотое. Мелкий песочек.
Все забыто. И ничего.
Только ветер, резкий и сладковатый, доносил запашок слезоточивого газа. Или это просто показалось мне.
Или ты мне рассказывал об этом…
Просперо:
Миранда:
Просперо:
Миранда:
Просперо:
Миранда:
Просперо:
Миранда:
