В их танце Иван рассмотрел Стамбул, купола и минареты, и припомнил рассказы знаменитого Фрэнсиса МакКулиджа. Шотландец носом глотал чай, заваренный на горных травах, и время от времени медленно, словно проникая средним пальцем в розовое, влажное и в начале забавы узкое потаенное женское место, макал его в сосуд с кокаином и тихо рассказывал, причмокивая и бормоча, наслаждаясь, словно сахаром или соком винной ягоды, белым порошком, о падении гарема Елдиза.
Это было в Египте. В одном из домов у дороги, ведущей из Каира к Александрии, неподалеку от моста, который в 1838 году построил Мохаммед Али, в дельте Нила, где река расходится на два известных рукава, которые называются Розетта и Дамьетта.
– Одна из самых печальных процессий, которую можно было увидеть в дни падения последнего султана, была колонна женщин его гарема, проходящая между Елдизом и дворцом Топкапы, – сказал шотландец, облизав средний палец. – Эти несчастные женщины, в возрасте от пятнадцати до пятидесяти и более лет, в сопровождении своей прислуги поначалу были направлены в старый Сераль, во дворец предыдущих султанов, который уже был настолько разрушен, что в нем невозможно было жить. Потом женщин вернули в Елдиз, где распустили гарем последнего турецкого султана Абдул-Хамида II, последнего турецкого султана.
Была душная, жаркая летняя ночь. В тот год Нил разлился так, как это бывало раз в двадцать или пятьдесят лет, создавая легенды, которые передавались из поколения в поколение. «Люди в маленьких лодках преодолевали расстояние от домов к полям или же просто переплывали это расстояние». Несколько европейцев, среди которых оказался и Иван, ежедневно наблюдали этот пейзаж с порога нанятого ими дома. В обстоятельных беседах, подкрепленных пищей и алкоголем, а позже все чаще пьянящим сном, они коротали время долгой и скучной водной блокады.
– Я был там, – продолжил МакКулидж, – когда в большой зал явилась многочисленная процессия, одетая в живописные платья обитателей северных районов Анатолии. Дочери обнимали отцов, сестры – братьев. Двести тринадцать женщин вновь обрели свой дом. Немало анатолийцев нашли некогда проданных или увезенных насильно девушек. Кто-то умер, кого-то султан Абдул-Хамид погубил, третьих подарил или увез с собой. Как тростинки на ветру у реки остались христиански и еврейки, приведенные издалека и оставшиеся без родины.
Те, кому некуда было идти, остались помогать, жить и страдать, приговоренные к вечной жизни после смерти в птичьих телах, в стеблях травы, в ветрах, и они часто снились людям, как сейчас ему.
И вдруг это видение исчезло, как весенний запах, зов фавна и влекущий шорох вееров, но Ивану показалось, что и без этой пестроты военных барабанов и цветастого танца это действо все еще продолжается и что он оказался в пустой комнате Елдиза, где после женщин постели приводит в порядок только теплый ветер с Босфора. Его удивило, что эта история была рассказана в доме, окруженном мутными водами Нила, точно так же, как историю о короле Себастьяне поведали на острове Фуэртевентура, знаменитого тем, что на нем нашел убежище Мигель де Унамуно, скрывавшийся от военной диктатуры в Баскии.
Последнее, что запомнил Иван после прохождения флота лузитанского короля и процессии печальных красавиц, было ослепительное сияние солнца. И аромат вина.
Подняв голову и увидев пустую комнату, косые стены и зеркало окон в крыше, откуда на него смотрел ковер звездного неба, он обнаружил себя лежащим в кровати, голым и одиноким…
Совсем одиноким.
Париж, июнь 98-го, брассерия «Липп»,
Сен-Жермен де Пре
Утром я читала газеты, которые с опозданием в несколько дней приходят из Югославии. Читала впервые после приезда сюда.
Воскресенье, и Милош с теткой отправились за покупками. Готовятся к поездке на море. А у меня есть старый купальник. Он все еще хорош.
На самом же деле я просто поссорилась с Кристиной.
– Тебе надо найти мужчину, – сказала она мне вчера.
– У меня есть, – ответила я.
– Все равно, что нет. Он не приедет. Напрасно ждешь.
– Не приедет из-за тебя, вот такой, – сказала я и принялась плакать, но не из-за нее, из-за ее грубости и хамства, а из-за нас. Потому что мы далеки друг от друга, а ты не даешь о себе знать, из-за того, что тебя нет…
Мы не разговариваем уже два дня. Молчим, только сталкиваемся в этом большом доме как два привидения. Она полагает, что со мной случится то же, что и с ней.
– Он тебя надует, – считает она.
– Глупости, – отвечаю я, потому что верю: однажды утром или ночью, когда я буду спать, ты придешь. Одна – ну и что, я была одинока и в Белграде. В Сеняке, в нашем доме, одна с маленьким ребенком. Одна, в то время как ты там, в Белграде, работал по ночам. Я привыкла к одиночеству, к твоим тихим шагам на рассвете, когда ты, затаив дыхание, крадучись пробираешься в постель, к твоей коже, пахнущей росой и свежестью утра.
Вчера Кристина напомнила, что пора отправляться на море. Молчанка ей надоела.
Я не противилась, только сказала ей, что не все можно купить за деньги.
