И вот теперь, пятьдесят лет спустя, состоялось триумфальное возвращение. Лебединая песня. Речь долгожданная, выстраданная, уголек в глубинах сердца, на донышке души, игла, рыбья кость в тесном коридоре гортани, саднящая целых сорок лет. Правда, в трактире не было никого, кроме его старых друзей и заспанного официанта за стойкой, но Сталин знал, что на селе любой донос, предательство и чье-то внезапное безумие в мгновение ока достигает ушей настоящих слушателей.
– Да здравствует коммунизм, – воскликнул он в завершение, после чего схватился рукой за грудь, резко согнулся, совсем как актер, раскланивающийся после удачного выступления, и с высоты стола как подрубленное дерево, с шумом и треском, рухнул на пол.
Когда к нему подскочили, он уже был мертв…
Сталин умер во второй раз.
– Кое-кто, господин Савич, считает, что Гамлет безумен, – сказала Сара Бернар, когда они стояли на носу парохода, разукрашенного, как во время карнавала, цветами и разноцветными лампионами.
– Ваше здоровье, дорогая, – произнес Савич, протягивая ей бокал вина.
– Я думаю, что датский дворянин Гамлет – самый рассудительный и самый хитроумный, но одновременно и самый несчастный человек в мире. Он, знаете ли, господин Савич, терзается, страдает, что его мать Гертруда так быстро забыла об отце. Он считает себя трусливым, однако его мучает страх оказаться игрушкой в руках сил ада. Он разговаривает сам с собой, придумывает план, который призван успокоить его совесть, сам сочиняет пьесу о смерти своего отца, про которую поведала ему его тень. Все это соединилось в одном мятежном существе, мыслителе, но не в безумце. Вы об этом, конечно, господин Савич, догадываетесь…
– Да, мадам Бернар, – подтвердил Савич, не отводя взгляда от этой женщины, в то время как она непрерывно, осознанно и кокетливо, как бы небрежно, поправляла на голых плечах теплую кашемировую шаль, скрывавшую сатиновое платье, и смотрела, как темное пятно берега исчезает в объятиях ночи. Неаполь превратился в груду то и дело гаснущих мелких огоньков, совсем как звезды, исчезающие в весеннем небе, унося в небытие истории любви.
– Я играла трех Гамлетов. Печального у Шекспира, невинного Гамлета Ростана – Орленка, и флорентийского – Лоренцаччо Альфреда де Мюссе…
– К сожалению, я видел только шекспировского. Но, конечно, очарован…
– В двух Гамлетах, в печальном и невинном, сцены между матерью и сыном схожи. Жестокая сцена у Шекспира, ужасная по правдивости и дикости. У Ростана (он ведь француз, совершенно иной) слова подобраны, вежливость сковывает ненависть, воспитанность скрывает сарказм, но, знаете ли, месье, боль остается все той же. Я очень любила этих двух Гамлетов…
Ночь наступала. Пароход углублялся в море, оставляя за собой неотчетливый след на шкуре воды и маленький красный глазок портового маяка. К мерцающим отблескам, гаснущим, словно жар очагов одиноких жилищ в горах. Они были так близки к трепещущим звездам, что казалось, будто плывут не по воде, а высоко в небе, среди звезд.
– И все-таки я любила их, больше всего за то, что они так отличались и так были далеки от Элеоноры Дузе…
– Я полагаю, мадам, что без вас, Элеоноры Дузе и Эллен Терри искусство театра и наш мир стали бы беднее…
– Я же, месье Савич, полагаю, что Неаполь – чудный город для туристов, но не для людей искусства.
Наряду с инструментами, точно определяющими отрезки времени, существуют люди, обладающие способностью по длине тени, запахам трав, хлопанью птичьих крыльев, трепетанию листьев или по голосам льда и потрескивающих от мороза деревьев, как, впрочем, и по другим элементам, определять точное время дня.
Учитель мог полдень, эту вторую половину демонической части дня, когда стоит прервать работу или же, если вы в пути, укрыться в тени раскидистого дерева, определить по голосам рыб, поднимающихся к поверхности воды, чтобы обменяться знаниями и новостями, украденными у людей. Он умел истолковывать дыхание воды.
Они сидели в тенистом саду при трактире. Глядя на воду, они растрачивали воскресенье, последний, самый долгий день недели, терпеливо убавляя его минуты и часы, как ощипывают ошпаренные тушки битой птицы. День теплый. Жар сухой, ни ветерка, что редко бывает в городах на реках.
– Ты не ту тень выбрал, демоны и злые духи любят запах ореха и чаще всего скрываются в его кроне…
– Но у меня спецзащита…
– Пиво вместо чеснока?
– Да, темное пиво, сладкая и горькая наживка, от которой они не могут отказаться в рогатый летний полдень, и их уста приклеиваются к кружкам. Так я беру их в плен…
Кетеб Мерери, хозяин полдня и жаркого лета, как говорится об этом в текстах по еврейской демонологии. Иван никогда не встречался с ним. И не хотел бы, потому что встреча с этим дьяволом стала бы смертельной. Именно по этой причине в полдень жестокого летнего дня он пил пиво.
