– К этому дереву, к дубу, привязывали лодку. Видишь эти шрамы от цепей? Потом садились в лодку, украшенную цветами медовника, и плавали по озеру до темноты. Когда бабушка Анастасия вышла замуж, Артемий исчез.
– Исчез? – удивился Иван.
– Говорили, что он покончил с собой, – сказала Невена.
– Он куда-то уехал, – говорила Анастасия, засматриваясь в синие валы неба, катящиеся по красным крышам, и в их рваные края, расплывчатые, мутные, похожие на тени, отражающиеся в витражах ее зимнего сада.
– Повесился на потолочной балке…
– Глупости. Разве может аптекарь – а Артемий, девочка моя, был отличным аптекарем – избрать подобную смерть? Ушел он, ушел – грустный и одинокий…
– Так говорила она в редкие минуты, когда солнце или сны уводили ее в пределы эмоций – сказала Невена, лежа на подстилке в пеструю шотландскую клетку. Руки заложила за голову. Небо было синее. Бескрайнее.
– Високосным февральским днем, который является раз в четыре года, бабушка Анастасия отмечала очередной, уже двенадцатый цикл. Глядя на белый торт, она закуривала длинные кубинские сигары, на которые тратила половину сэкономленных денег, и рассказывала мне, как ее «несчастный Артемий» в день святого архангела Гавриила, что приходится на конец июля, ушел на озеро. С этого дня вплоть до святого пророка Ильи-громовержца «на воды» ходить нельзя, ибо в это засушливое время бесятся водяные люди и хватают всех, кто шляется у воды. Очень издалека крестьяне, держась земли, с которой срослись как корни деревьев, видели, как пустая лодка болтается на волнах озера, но никто из них не осмелился приблизиться к берегу и попытаться поймать ее.
– Утонул? – рассеянно спросил Иван.
– Только семь дней спустя, когда святой Илья молниями побил чертей и разогнал водяных людей, они подобрались к лодке и вытащили ее на берег. В ней пахло медовником и сладковатыми духами, которые можно было купить только в аптеке. Артемия, грешного, в ней не было. Никто его с тех пор не видел и не вспоминал, кроме бабушки Анастасии, которая, бодрствуя, видела его наяву, а во сне с ним разговаривала, ласкала его и целовала…
По ароматам, с первыми лучами зари исчезающим в норах тишины, она знала, что он, Артемий, помощник аптекаря, как и всякую ночь, был с ней.
– Мне рассказывали, что когда-то здесь рухнул самолет, но ни одного обломка так и не нашли…
– Все поглотило болото.
– Да.
– Кабацкие сказки. Замануха. Ложь. Местные парни и бездельники за бесплатную выпивку еще не это расскажут любому, кто в город приедет.
– Может быть, но разве не странно, что рядом с широкой рекой, большой и самодостаточной, которая все сметает на своем пути, на месте рек, протекавших в этих краях, именно здесь останется след Паннонского моря…
– Городские не любят ходить сюда. Суеверные…
Он глянул на огромный высохший дуб:
– Святое дерево.
– Хочешь пива?
– Дуб у славян был святым деревом бога грома Перуна, вроде Юпитера или Зевса. Говорят, что в Новгороде когда-то стояла статуя Перуна в человеческом облике с гром-камнем в руке. В его честь днем и ночью горел костер из дубовых поленьев, и если огонь угасал, то тех, кто допустил это, казнили смертью.
– Откуда ты это знаешь?
– Читал, – ответил он, присаживаясь рядом с ней. – Как и то, что Золотое руно, которое искал Ясон со славной командой корабля «Арго», было торжественно приколочено к дубу в Святой роще бога войны Ареса; его охранял многоголовый недремлющий дракон.
Солнце клонилось к густым камышовым зарослям, к заболоченной земле. Он ощутил какой-то покой и тишину, заполнявшую, захватывающую, как ночное войско – неслышная, ловкая вечная кавалерия, убийцы и воры, уносящие все: и золото, и женщин, – сжигающие дома и сны…
Он ощутил ее губы на своем голом плече, ее пальцы на бедрах. Почувствовал, как она, решительная и сильная, уводит его из этой истории, легко, словно уставший от игр и танцев ребенок, опускается на сухой песок бывшего моря, по которому когда-то скитались ненадежные плоты, челны и примитивные ладьи под парусами.
Он почувствовал прикосновение ее тела, ощутил, как оно втягивает в себя его, напрягшегося, готового, сильного…
За каждым ее движением следовал крик.
Ритм неспешного маятника приобретал темп вальса, к концу превратившийся в страстную самбу, пылающую невидимым огнем, искрами, стонами наслаждения…
Когда он опять открыл глаза, над ним распростерлось звездное покрывало. Звездное мерцание драгоценностей, украшения, поспешно снятые после бала. Брошенные в небольшую шкатулку, выложенную темным шелком. Он не видел ничего, кроме невероятной, волшебной красоты. Он никогда не понимал астрономов. Рассказы о совершенстве. О системе. Его это не интересовало. Ему больше нравилось грезить об этом. Мечтать.
Он закрыл глаза.
Она тяжело дышала в преддверии сна.
– Возьми…
– Что это? – спросила она, сжимая в ладони тяжелый ледяной овальный предмет.
– Стальной груз, чтобы тебя сегодня ночью не унесли колдуны…
