Арадские колокола, как и иконы, были хорошей добычей, но слишком тяжелым грузом для плотов из жердей. Правда, вода была невысокая, дно илистое, чего избегали ратники и лошади, потому что увязнувшему в нем никогда не удавалось выбраться на берег. Плот же продвигался медленно, монахи отталкивались от дна длинными палками, так что пули грабителей вились вокруг их голов словно оводы. Соленая лужа была невелика, преследователи, пробираясь берегом, могли еще до заката достичь противоположного берега, и так до скончания века гонять плот от берега к берегу. Поэтому монахи решили бросить в воду все свои принадлежности и драгоценности, но этого оказалось недостаточно. Пришлось выбросить и колокол. Который из трех одинаковых? Кого из детей мать любит меньше других? Неизвестно, как выбрали колокол, какой из трех красавцев, созданных по эскизу мастера Григорьева, отливавшего колокола для русского царя Алексея, сбросили в холодную мутную воду. Неизвестно также, спаслись ли беглецы, отказались ли от преследования разбойники или же все-таки пролили невинную кровь. Эту историю по сей день передают из поколения в поколение, и знающие люди говорят, что по утрам, на рассвете, когда появляется первый солнечный луч, слышен звон этого утопленного колокола, которому судьба, каприз или близость бездны определила быть проглоченным топью под соленой водой.
И в это время, в ту же минуту можно увидеть тени исчезнувших домов. Слышны молитвы и пение бесследно исчезнувших людей.
Этрета, Нормандия, июль 1998 года
Девочки купались. Одна из них плавала на зеленом матрасе, который волны и внезапные порывы ветра легко переворачивали и отбрасывали, как лист бумаги, назад, на несколько метров к берегу. Она выныривала и упорно карабкалась на полотняный островок, надутый воздухом. Она хохотала. Ее белые зубы сверкали в серости дня. Несколько человек лежали на матерчатых шезлонгах галечного пляжа. Соломенные шляпы, утренние газеты и хлеб с маслом – дешевый завтрак.
– Ловят золотых солнечных рыбок, – произнес он про себя, глядя вниз, в пропасть, где простиралась тонкая полоса пляжа и серая масса пролива Ла Манш и небо такого же цвета, словно оно выросло из моря.
Мы, обитатели континента, привыкли и всегда готовы в первые дни июля променять подтаявший асфальт белградских улиц на горячий песок пляжей Адриатики. В те июльские дни мы, обитатели континента, с удивлением обнаружили себя в невероятно холодный день на берегу серого моря с парящими над ним стаями чаек, внезапными дождями и парусами тонущих кораблей. Как мы появились в этом рассказе, в этом невероятном сне, в городе Этрета на берегу Канала, который за густыми холодными туманами хранит интимную жизнь Британской империи? Люди, которых мы повстречали в переулках, магазинчиках, маленьких кафетериях, пансионах, были расслаблены, даже счастливы тем, что в один прекрасный летний день наслаждаются тем, что им доступно то, чего нельзя получить, чего просто не бывает в другие дни года.
– Нет в мире небес лучше этих, – говорит Црнянский, глядя в небо Баната. Лето, июль. Невероятное солнце, пятна прохлады под кривыми шелковицами и петушиная походка по раскаленному песку. Колышущаяся пшеница, кваканье лягушек и опускающаяся ночь, пыльная и тяжелая, тяжелая как морок.
– Они не понимают. Надо наслаждаться, есть, пить, спать, угощать, платить и не мешать…
Здесь в июле прописался ноябрь.
Мы, непривычные, прятались в карманах узких улочек, под стрехами каменных домов, в окнах которых спят цветы, в тени ветров, обнимаясь, согревали друг друга дыханием, целовались, спрятавших под тонкой пленкой дождевиков. Поджимали пальцы в промокших тапочках. На нас смотрели как на чудаков. Люди на отдыхе, в городе Этрета, на берегу Ла Манша. Два парня в тесных шортах и пропитанных потом майках носились по теннисному корту, пять голландок на террасе маленького бистро, веселые женщины из Антверпена или Кампена, расслабленные, в прекрасном отпускном настроении, на море, большими глотками пили охлажденный мартини и пиво со льда. Хозяин бензоколонки жевал травинку, развалившись в плетеном кресле.
Только мы в тот полдень обедали во внутренних помещениях ресторана (Боже, как это по-французски – «Гарпун»?). Теплый суп из морепродуктов, устрицы и белое вино. Два вида сыра и розы из Анжу. Дворцы Луары. К кофе нам подали арманьяк. Вечер наступил с еще одной рюмкой коньяка.
Когда мы вышли, ветер стих.
Той ночью ты в апартаментах на окраине, голый, громко, чтобы проснулись соседи, декламировал Рембо.
– Он, знаешь ли, был бунтарем. И потому – левой, левой, левой! – кричал ты.
Потом мы занимались любовью. Тихо, мне кажется – тихо…
