– Я добился цели, поставленной передо мной. Возьмите щит и отнесите его, потому что я добился того, чего желал.
Служение.
– Ты устал? – спросила тень, притаившаяся за его спиной.
– Нет, благородная дама, для меня наступает вечное утро, когда ты появляешься вечером. Скажи мне, как зовут тебя, чтобы я смог вставить твое имя в свои молитвы?
– Ты играешь Фердинанда лучше Даниловича…
– Секрет в искренности, а не в актерском мастерстве и знании.
– Актеры…
– Жизнь артиста в разнообразии, в уходе от самого себя, любой жест, каждое чувство или мысль меняются от роли к роли, от пьесы к пьесе. Противоречивость – суть его существования, которое пестро как костюм Арлекино.
– Пойдем домой…
Иван обнял ее. С тех пор, как они стали разделять дни, постель и мысли, она стала говорить так: идем домой, и после этих слов Иван чувствовал тепло, но эта неожиданная привязанность где-то в глубине души, в ее подвалах, оседала горечью предательства…
– Когда ты вернулась?
– Час назад.
– Что в Белграде?
– Скучаешь по нему?
– Немного.
– Белград в июле. Пекло.
– Много чего можно добиться в театре строгостью, еще больше – любовью, но полезнее всего расследование произведения и последовательное применение методов юриспруденции в подходе к личности, – сказал Иоганн Вольфганг фон Гете, глядя с веранды своего дома на столб дыма, поднимающийся над Веймаром от исчезающего в огне Дворцового театра.
– В театре я был вынужден опасаться двух вещей. Во-первых, страстной любви к таланту, которая могла ввести меня во искушение и пристрастие. А во-вторых, вы свободно можете и сами предположить это, в нашем театре, дорогой Эккерман, было много молодых, красивых и просто симпатичных женщин. Временами меня сильно влекло к какой-нибудь из них, но…
Звон колоколов пожарных экипажей разлетался по веймарским паркам, прорывался сквозь чащу столетних дерев, рассыпался по усыпанным галькой площадкам. Вой сирен, насыщенный гарью пожара, заполонил улицы города.
– Если бы я пустился в какую-нибудь любовную интрижку, то стал бы чем-то вроде компаса, который не может указать истинное направление, поскольку рядом с ним находится воздействующий на него магнит. Я всегда сторонился этого и держал себя в руках, потому и оставался хозяином театра, и по этой причине не был лишен необходимого уважения, без чего нет и не может быть настоящего авторитета, – продолжил Гете.
Пожар подавили к полуночи.
Безмолвие словно плюшевый занавес укрыло Веймар. Птицы не пели, Ильм не журчал.
Йоцу Саквича разбудила тишина.
– Часы остановились…
Он поднялся с кровати и посмотрел в окно. Вдалеке просматривалось темное пятно купола Дворцового театра. Слышался собачий лай, уханье сов. Ильм пел. Еще один дурной сон. Гадкий сон, после которого так приятно просыпаться, но волнение, предчувствия остаются в душе, они толкутся в голове.
Его давно преследовал этот старый гений. Снился, но все чаще являлся наяву, как привидение. Йоца Савич и Иоганн Вольфганг Гете встречались в темных коридорах за гардеробом, в пыльных складах декораций, заходил Гете и в кабинет, ночами Савич видел, как он прогуливается в парке, бродит по пустынным переулкам. Иоганн и Йован. Они давно вели диалог о театре, который оба так страстно любили. Они жестоко спорили по поводу гениального произведения Шекспира, за которым Гете признавал поэтический дар, но не театральный гений.
– Уильям Шекспир был вовсе не драматургом, а просто великим, бесспорно значительнейшим, интереснейшим и сильнейшим поэтом. Я бы, господин Савич, сказал, что этот британец – случайное явление в истории театра. Следовательно, драматургия – всего лишь форма выражения его великих поэтических творений.
– Шекспир, мой уважаемый наставник, поэт вне времени. Творец, которому принадлежит и наше время, как видите, время наших заблуждений и восторгов, он поэт, которому принадлежит будущее…
– Его пьесы похожи на исключительно занимательные сказки, и в них действуют ряженые особы, причем зрителю дозволено воспринимать подмостки как рай, лес, острова или дворцы, – говорил Гете. – Ставя пьесы Шекспира, я, как и мои артисты, мучился, выбирая в них действенное и отбрасывая все мешающее и отвлекающее.
– На сцене, где кулисы находятся позади, с большим пространством, предназначенным для оркестра, находящимся впереди, как мы это унаследовали от итальянского ренессанса, мы все пьесы играем подобным образом. Между тем, такая сцена недостойна гения Шекспира.
– Вы, господин Савич, играете Геца фон Берлихингена, Фауста, точно так же, как и Эдипа, Тартюфа, Дон Карлоса, да и Гамлета с Отелло и прочих на современной сцене. Сцена Дворцового театра с ее глубиной и системой кулис – подмостки нового времени. Вот в чем разгадка. В наши дни вся сценическая машинерия усовершенствовалась, так что пьесы Шекспира нынче совсем не те, что были в момент их возникновения, тогда они были просто – театральными пьесами.
