– Шекспира, уважаемый, следует просто читать. Громко декламировать, потому что он демонстрирует лживость властей, тайные и явные силы, способы угнетения, средства укрепления власти, но и методику бунта, революции, свержения самодержавия…
– Вы заблуждаетесь, юноша, – ответил Гете.
За его спиной в большом зеркале, словно на картине, алые языки пламени поглощали крышу веймарского театра. Исчезала сцена, задыхались в дыму Ричард Третий, Гамлет и Лукреция. Искусственный свет, мыльный пузырь, унесенный облаком дыма, превращался в черный столп, исчезал, и вновь выброшенный языками пламени, парил над актерским домом как душа человеческая…
– Я, уважаемый наставник, намерен оформить сцену Шекспира, театр, таким, каким он был в его время, как «Глобус», чистый и пустой, без кулис и декораций, но в сущности исполненный духа, тонкой мечты и нюансами игры.
– Не здесь, не в Веймаре, – исчезая, произнес поэт.
– Только на такой сцене, только так можно играть Шекспира, настоящего Уильяма Шекспира…
Иоганн Вольфганг Гете не услышал его.
Париж, июль 1998 год, Петров день. Воскресенье
Говорят, что святой Сава обменялся веригами с апостолом Петром, так что бывает в январе, на святого Саву, сильно теплеет, а в Петров день случаются заморозки.
Утро после нескольких исключительно теплых дней было прохладным и дождливым. Тем не менее, тетка Кристина вынесла стол в сад, а Ив разжег в мангале дрова.
Суббота, нерабочий день. Завтра воскресенье, а в понедельник – праздник. День Республики, 14 июля.
Вспоминаю великолепный парад и фейерверк, на который мы смотрели с террасы нашего отеля.
Вспоминаю все детали нашего свадебного путешествия. Листаю, как будто просматриваю пленку, опять переживаю те одиннадцать дней, каждый раз все в той же последовательности. Точной и неизменной. Лионский вокзал, отель «Vieux de Colombier» на одноименной улице, Латинский квартал, Place de la Concord, бульвар Сен Мишель, Версаль… Мы полными легкими вдыхали Париж, пешком пересекая его с севера к Сене. Мокрые цветы, овощи, влажный асфальт, смешанные ароматы ночи, вступающей на сцену, и побежденный в этой извечной игре перемен день, отступающий в тишину своих маленьких укрытий. Широкие тротуары, превращенные в рынки, позволяли нам с наслаждением погрузиться в человеческую стихию, в ее краски, движение, давали возможность обмениваться взглядами и знаками. Мы потеряли счет улицам, домам, датам и дням. Тела служили нам как аппарат для регистрации впечатлений, обетованная жизнь была безгранична. Мы шагали по бульвару Сен Мишель, слизывая с губ холодную пыль фонтанов Люксембургского парка. Дети пускали в них кораблики, отталкивая их длинными прутьями. Ветер возвращал их к пристаням. Мы старались угадать имена веселой детворы.
И только раз за те одиннадцать дней мы встретились с теткой Кристиной.
В тот день Ив тоже разжег огонь и приготовил мясо для мангала.
И тогда это было в день святого Петра. Рыбак из Вифсаиды по имени Симон. Знаешь ли ты? Он первым встретил Христа и с того момента всю жизнь служил христианству. Симоном чудотворцем прозвали его те, кто получали от него звания, говорили, что даже его тень исцеляет. Он стал жертвой одного из безумных императоров. Нерона. Это он переименовал апрель в «нероний» и хотел назвать Рим Неронополисом. Это ему не удалось, но лик его сгорел в огне безумия. Значит, это Нерон, если ты помнишь «Камо грядеши» Сенкевича, убил Петра, а Бог вознаградил его надзором над вином, пшеницей, и вручил ему ключи от царствия небесного.
Об этом рассказывал Ив в ту далекую субботу.
Он и сегодня расскажет об этом Милошу.
Я же останусь немой, как та женщина, которая в Петров день стирала белье.
Промолчу, будто меня нет.
Как незаметно проваливается в пропасть сна…
Она неожиданно опускает голову на его плечо, и он чувствует, как крупная слеза с ее щеки скатывается ему на руку. Он только сильнее сжал ее. Осознавая невозможность противостоять женским слезам, он, не в состоянии сказать что-либо, найти слова утешения, смолчал, полагая, что достаточно вздоха, чтобы разверзлась бездонная пропасть печали и разошлись далекие берега, связанные невидимыми нитями любви и сходного восприятия, но вечно колеблемые ветрами и потому неспособные выдержать ток повседневности.
Ему была знакома эта история.
– Любишь меня?
– Ты знаешь это. Какой смысл в этих словах, если ты никогда не будешь моим?
– Я люблю тебя, принцесса.
– Нет. Ты никогда не будешь моим.
Вот и все доказательства любви.
Он хотел отыскать ее губы.
Но она отстранилась. Втянула голову в броню шеи, совсем как маленькая черепашка, отодвинулась от него, спрятала лицо, и его поцелуй повис в воздухе как бабочка, вброшенная в теплый воздух комнаты.
Немой язык утешения этим осенним утром, в самом сердце лета, поцелуй, который давно, задолго до нее всегда решал неразрешимые задачи, ссоры и депрессии, не смог в эту секунду остановить поток слез, хлынувших вроде внезапного дождя и заливших ее щеки, теплые и бледные, мягкие, словно девчоночьи.
