Марушка, кухарка, которая училась профессии в венских гастхаусах, охотничьих заимках и балатонских ресторанах, поставила перед кумовьями полную кастрюлю слегка обжаренных, до румянца, колбасок, салат из порея, спрыснутого яблочным уксусом, тыквенным маслом и посыпанного резаной петрушкой и стеклянную посудину с печеными овощами…
– Такого завтрака не найдешь и «У короны» в Праге, – похвалился Пачу.
– Так, молодой хозяин, и при дворе в Вене не подают, – ответила Марушка, и тут же, словно большое белое облако, унесенное порывом ветра, исчезла с веранды, укрывшись где-то в кухне, в ароматах обеда, который через несколько часов будет подан в просторной столовой.
– А чего ж ты, кум Йован, не женишься? – спросил, уставившись маленькими глазками поверх трубки, кум Лаза.
– Женщины… Эх, кум Прокопий, если бы мне найти свою звездочку, чтобы была возвышенной и мягкой, да чтобы не подмигивала, как звездочка, каждому первому встречному…
– А не слишком ли ты многого хочешь, Йован? Насколько я в женщинах понимаю – а я не слепой – такую тебе не найти…
– Ну а если найду, то сразу женюсь.
Пол заскрипел под шагами Ивана, трухлявый и пересохший, некрасивый голос раздался в пустой комнате, но, отразившись от стен, он превратился в приятный звук пианино, выдающее аккорды сентиментальных мелодий, которые с удовольствием исполнял для избранного общества Йован Пачу.
Из дома очаровательные звуки пианино изливались в сад, а из сада, совсем как ароматы розовых кустов, просачивались на улицу. Никто этого не замечал. Люди молча, равнодушно проходили мимо Ивана, мимо дома и сада Лазы Киселичкого, в котором проводил летние каникулы молодой Пачу – «тот, что положил на музыку Бранково коло» – не замечая, не чувствуя, не слыша умилительную музыку пианино: композиции «Солнышко яркое», «Стражилово», «Твоя любовь – море мое», словно не слышали ни его крика, ни его визга и плача, когда эти нежелательные инструменты минувших времен выбрасывали в двустворчатые окна буржуйских домов, когда они скатывались по ступеням на улицы и во дворы, к ногам народа, который тогда молчал и только смотрел, как они превращаются в груду деревяшек, готовых для растопки и лагерных костров…
Иван стоял перед домом господина Киселичкого. Прислушиваясь к умилительной музыке, которую время от времени, в самых интересных пассажах, прерывал грохот уничтожения и потрескивание дерева, исчезающего в огне.
Перед ним горящая пыль, воздух и река…
– Паштет или сосиски?
– Ветчину и сыр…
– Огурцы, со сметаной и перцем?
– Помидор, мелко порезать лук и перец чили…
– Я тебя целовать не стану, – сказала Невена, стоя в дверях кухни. На ней была розовая комбинация, прозрачная и легкая, как дыхание птицы. Под ней были белые шелковые трусики.
– Зато я тебя поцелую, малышка… – ответил он, лежа в кровати, заваленной газетами, рисунками и книгами.
Она вошла в комнату с пластмассовым подносом, на котором стояла круглая тарелка с разложенными на ней тонкими ломтиками ветчины, блюдце мягкого сыра, посыпанного горьким красным перцем, по-банат-ски высушенным и толченым в ступке, и пластиковой миской, наполненной ломтиками помидора и огурцов.
Присела на кровать рядом с ним. Положила рядом поднос. Взяла двумя пальчиками ломтик ветчины и положила его Ивану на губы. Ловким движением, словно дельфин, вылетающий из воды, привлеченный запахом сардины, он ухватил кусочек мяса. Этот ритуал они повторили с сыром, помидорами, потом опять с ветчиной… Его белые зубы были готовы ухватить подушечки ее пальцев…
– Рыбка кусается, – сказала она.
А потом его челюсти ухватили кусочек помидора, капелька сока вытекла из уголка губ на крутой подбородок.
– Невена, подай салфетку.
Вместо ответа он почувствовал ее губы, скользящие по шее к подбородку, собирая сок золотого яблока и подбираясь к губам. Ее волосы шелковой пеленой упали на его глаза. Рука, ловкая и легкая как тень, скользнула по его голой груди к животу и к тому месту, которое набухало, реагируя на касание губ. Она была из тех женщин, что намеком – неожиданной нежностью, иной раз словами, взглядом, прерывистым дыханием (сухим, тяжелым) – могут вызвать у мужчины желание, а касания их губ, мягких пальцев, прядей волос делают его готовым к новым подвигам.
Она оседлала его.
– Так мне нравится, – прошептала она, опускаясь на твердокаменный стебель. – Так я чувствую, где нахожусь.
Медленно скользя в прерывистом ритме, ускоряясь и замедляясь, замирая на полпути, она продолжала стремиться к цели, несколько лениво, как бы с отвращением, а потом вдруг ловко, дико, страстно, решительно устремлялась в неохватное пространство полного удовлетворения.
