Утро. Дымчатая, легкая, золотая, прозрачная рубашонка свалилась с плеча уснувшей реки. Прекрасный, чудовищный след зверя.
– Так река дышит, – сказал Теза, старый рыбак, привязывая лодку к источенному червями пню, обросшему мхом и гроздьями синеватых грибов. Сеть, в которой белели красивые гибкие судаки, он бросил на берег и тут же сам выпрыгнул вслед за ней. К его босым ногам прилипли черные пятна грязи.
Иван с трудом выбрался из лодки и поднялся по влажному, изъеденному временем бетону набережной. Боль в ногах, холод и голод мучили его последние несколько часов.
Геза спешил. Потомственный рыбак, представитель пяти поколений семейства Палфи, привык молча, терпеливо, словно высеченный из камня, часами выжидать клева. Потом внезапно оживает, вскакивает, подсекает, вытаскивает рыбину из воды. Он работает безошибочно, не оставляя жертве ни единого шанса. Он прочитал блестящую лекцию о речной рыбалке. Настоящий профессор Сорбонны в этом деле.
Геза Палфи уже умчался в город. Такой же ловкий на суше, как и с удочками в лодке на воде.
Иван остановился. Усталость была сильнее.
Городские часы пробили семь или восемь часов. Запах ночи растворялся в теплом утре. Августовский котел начал разогреваться. Заблагоухали подпаленные кроны тополей. Горячая ночь, адский день. Горящие пыль, воздух, река…
Летняя жара. Пожар…
И вдруг, словно пригоршня ледяной воды из колодца, резкая струя из пузыря, обмотанного влажными тряпками и подвешенного к ветке шелковицы, легкое дуновение музыки. Пианино, виртуозно исполненные свежие аккорды, великолепные, быстрые, звучащие благоухающими водопадами с крыш, с крон ореховых деревьев, стекающие с фасадов, запущенные лица которых отражаются в мутном зеркале реки, донеслись из неухоженного сада, с террасы, на которой много лет тому назад сидели Йован Пачу и его кум Прокопий, известный не только в Банате, Лаза Киселичкий, и степенно попивали охлажденный в колодце сок бузины.
– Милетич, Йоца, хорошо сказал, – промолвил Киселичкий. – Если бы я не был сербом и если бы нам, сербам, не приходилось бы так тяжко бороться за народ, я бы вступил в социалистическую партию. Социализм – великая сила, которая должна прийти к нам. В результате развития. Мы, сербы, вряд ли можем хорошо помочь в этом деле или сильно воспротивиться ему. Если мы откажемся от нашего сербства, то потеряем все, и это не вернется…
– Я не болею ни за социализм, ни за нобилитет. Сербские социалисты достаточно националистичны, и потому я боюсь, что эта великая идея уведет нас не туда, и мы погибнем. Прочие, кум Лаза, консервативные и спекулятивные, не хочу даже вспоминать.
Лаза, который крестным имени Прокопий, и поп Миленко, который помнил все и вся, забыли затянуться табачным дымом из своих кривых трубок… Пахнуло хорошим табаком. Кубинским, который плыл из Будапешта пароходом вниз по Дунаю до Слан-камня или Земуна, а потом по Тисе опять пароходом «Принцесса Елизавета», чтобы в больших деревянных коробках на телегах попасть в салон Лазы Киселичкого. Киселичкий обвенчал брата Йоцы Димитрия, Миту Пачу с Сидой, хорошей девушкой из Нового Сада. Была, как и следует, трехдневная свадьба в трех городах, четырех трактирах с шестью оркестрами – от флейтистов и волынщиков до закрытия под цыганскую банду из девяти музыкантов. Так Лаза Киселичкий получил молодого Пачу в кумовья.
– Не для нас он, этот социализм. Я, Йован, имею в виду – для нас, сербов. Большие дела слепят нас. Мы любим смотреть из-за забора, что там, а у самих во дворе грязь и срач. Мы – легкомысленный и легковерный народ. Быстро ссоримся и лихо делим… – возразил Кисел ичкий.
– Со всем этим дядюшка Милетич должен был покончить…
Тут раздался детский плач. Голодный плач, жаждущий общества…
– И как ты, Йован, только можешь работать в этой толпе, что вокруг меня целый день толпится? Детишки малые, ученики и подмастерья постоянно зудят, а от бабья не вздохнуть, ни вздремнуть…
– Мне-то ничего не мешает. Если здесь надоест, я, ты сам знаешь, отправляюсь на курорт в Русанду. Там я ночами слушаю лягушачьи хоры, крики птиц на болоте, вой ветра и плеск воды. А в духоту или когда ветер поднимает тучи пыли меж шелковичными аллеями, когда горячая звезда припечет – все бегут под своды колышущейся марли, которая защищает от надоедливых мух и других насекомых, в комнаты, полные теней и духов – я тихо, как тать, скрываюсь в своей комнате и играю. Все, одуревшие, собравшиеся в комнате моего брата Миты, думают, что это ангелы звучат в их воспоминаниях.
– Вдохновение – гость, который редко посещает ленивых.
– Это одиночество порой нравится мне больше, чем присутствие людей, – произнес Пачу, поднимаясь. Он был в чистой, застегнутой до горла рубашке и в модных кремовых брюках. Гладко выбрит и старательно причесан. И только босые ноги свидетельствовали о том, что он сейчас на отдыхе…
– La foule me repousse, – сказал Иван, открывая железные ворота, за которыми простирался сад Лазы Кисел ичкого.
