Иван молчал, время от времени ухватывая губами кончики ее твердых сосков. Зрелые, темные плоды. Лесные ягоды. Он отпускал их, потом, зажмурившись, вновь отыскивал и сосал, совсем как мягкий сладкий плод, последний в тарелке, который поедают не спеша, чтобы его вкус как можно дольше оставался во рту. Она тихо стонала. Попав в примитивную западню. Раненый зверь. Смирившийся с судьбой. Ожидающий своего охотника, палача. Укротителя. Ждала эпилога. Конца игры. Он. Он приближался. С силой проникал в нее – хозяин ситуации, жаждущий ее крика, желающий победы в игре, несмотря на то, что с самого начала, с первых прикосновений гладкой горячей кожи знал, что должен проиграть. Ни в какой другой агонии нет такого притворства, видимости превосходства.
Ее губы обрушивались на него. Горячий дождь. Ветер ее волос, тяжкое дыхание удовлетворения, напряженные мышцы, ловкие шарящие пальцы предрекали конец путешествия. Где-то вдалеке пели колокола.
Хватая руками ее потные бедра, он почувствовал, как им овладевает усталость.
Снаружи разлетались по воздуху клочки лета – перезрелого, налившегося соками и сладостью. Отдаленный гром предрекал дождь.
Ночь залила комнату.
Она спала.
Ус драматурга Стерии Поповича на плохом портрете, что висел над головой директора, в это утро слегка искривился.
– Премьера назначена, плакаты вывешены в городе на всех видных местах, приглашенные оповещены… Для команды из Белграда заказали удобный микроавтобус, он же вернет их в столицу, – докладывал господин Симич, перебирая бумаги, разноцветные конверты, афиши и газетные вырезки. И не глядел на него.
Иван его не слушал.
Он забавлялся статуэткой всадника – Дон Кихот без Санчо Пансы. Те, кто никогда не читал рассказ о приключениях хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского, используют его образ, чтобы показать бессмысленность борьбы с превосходящими силами противника.
– На премьере, знаете ли, Иван, будут присутствовать ведущие личности политической, хозяйственной и общественной жизни нашего города, а также мы ожидаем прибытия высокопоставленных государственных деятелей – наших земляков, – продолжала молоть мельница. Господин директор, растерянный, перепуганный, пытался утопить свой внезапно возникший страх по поводу выбора и решения режиссера, а также возможного провала в нескончаемом потоке слов.
– Политики тоже публика…
– Да, Старович, да, конечно, политики тоже публика, но их настроение, то есть их оценка нашей работы крайне важна для театральной жизни в нашей среде…
– Если спектакль удастся, люди будут смотреть его.
– А он получится?
– И я проведу жизнь, сражаясь с тайной, даже без надежды на прозрение, потому что эта борьба – моя пища и утешение, – театрально продекламировал Иван, припомнив мудрость Мигеля де Унамуно…
– И?..
– И увидим. Музы, я верю, да и сам Господь тоже на нашей стороне.
– Но если этого не случится…
Иван расхохотался. Его смех прокатился по просторному кабинету директора театра. Громкий, почти истерический, он прорвался в коридор через поры в стенах, докатился до репетиционного зала, до сцены, поднялся по металлическим конструкциям к софитам, взвился как дым или, скорее, как взвихренная неожиданным порывом пыль, к чердаку, где дремали добрые и злые духи бывших актеров и тех, кто строил театр и страдал из-за него.
– А если этого не случится? – переспросил директор Симич.
– А если этого не случится, тогда нам окончательно крышка, – ответил Иван и вышел из кабинета, в котором еще не осела пыль его смеха.
– Они появляются в марте. Никто не знает, откуда они прилетают. Это мелкие перышки, сотканные из хлопковых волокон, плывущих в воздухе. Они, господа, похожи на шарики, которые снуют вниз и вверх в непрерывном танце, словно их внутренняя жизнь обладает некой силой. Они прилетают в город, пронесшись поначалу мимо пригородных лачуг, после чего останавливаются в садах или же продолжают танец во дворах, где женщины уже развесили на ветках постельное белье, чтобы оно надышалось воздухом, – говорил Федерико Феллини, которого собравшиеся вокруг него слушатели знали по его кличке – Адвокат. Мужчине было около шестидесяти, и держался он как профессиональный политик.
– А ложь всегда интереснее истины, – давно сказал волшебник, разъясняя суть своей игры кинокадрами. Это Иван прочитал в какой-то газете, напечатавшей большой текст о Феллини вскоре после его смерти.
– Ложь – душа спектакля. Выдумка может приблизить к самой откровенной истине лучше, чем обыденная и очевидная действительность. Вовсе не обязательно, чтобы вещи, которые показывают (или о которых говорят), полностью соответствовали оригиналу. Попросту говоря, лучше, чтобы этого не происходило. Соответствовать действительности должно только возбуждение, вызванное показом и просмотром… – продолжал Феллини.
Великолепное умение, недоступное многим, видеть сны наяву.
