Этот монолог случился перед церковью Сан Франческо, одной из самых знаменитых в Италии, которую при Сигизмундо Малатесте, правителе Римини, спроектировал Леон Баттиста. И пока он рассказывал, Федерико, волшебник по профессии, профессор по знаниям, воровал у очарованных слушателей сигареты и карманные иконки и с глубоким поклоном заядлого сердцееда дарил им мелочь и ленивых жирных белых голубей.
Потом из верхнего кармана пиджака доставал деревянную прищепку и прихватывал ею манжету льняных кремовых брюк, чтобы ее не зажевала ненасытная велосипедная цепь, после чего вскакивал в седло и мчался по узким улочкам своего родного Римини.
Дождь лил как из ведра.
Савич сидел за своим письменным столом, на котором стояла статуэтка Шекспира и сидячая фигурка Людвига Тика. Небольшие квадратные часы отсчитывали время.
– Мой спутник, педантичный измеритель, – произнес Савич, глядя на часы. – Твое тихое тиканье кого-то усыпляет, а мне напоминает о ценности преходящего времени. Мое время тоже истекает. Неприметно, но эту реку, на первый взгляд неспешную и неохватную, никто, ни я, ни Господь не в силах замедлить или остановить. Это невозможно.
Бог Тот – бог Луны и мудрости, писарь божий и хозяин дома книг, стоял перед ним. Хозяин отсчета времени, изобретатель годов, месяцев и часов пришел подвести итог или же это дождливый день, печальный и полный грустных мыслей, привел его силуэт в комнату Савича.
Он посмотрел в окно.
Крыши домов, серые и мокрые. Корабли на якорях.
– Что останется после меня? Бледное воспоминание о блистательных сезонах некоего актера. Книги с моим автографом. Эта мебель. Письменный стол, за которым я работал над своими книгами о режиссуре, статьями и очерками. Зеркало, видевшее Лира и Филиппа. Шкаф с книгами. Может, лучше бы было отправить эту обстановку в Белград, в Сербию, но кто я такой для них? Знают ли они меня? Да, я серб, но родился в Венгрии, составил в Австрии и Германии, можно сказать, блистательную карьеру. О Сербии я знаю только из нескольких стихотворений. Как прекрасен сербский язык! Мелодичный, со множеством синонимов. Хотя бы день побывать мне в Сербии, всего лишь день, но сейчас, немедленно, чтобы успокоить душу. Я изгнанник, хотя здесь, у подножия Альп, я питаюсь и мечтаю. Это поселение я называю своим городом, эту страну – отечеством, а во сне говорю по-сербски, вижу великую реку в Банате, вижу майскую сирень. Нигде меня нет. Я никто.
«Дождь диктовал долгий, скучный реферат».
– Может, если дирекция Веймарского театра не примет дар, то было бы лучше отослать кабинет в Белград?
Грудой земли пахнет сегодняшний день.
Как вода Тисы.
– Этот запах проник в мои ноздри и надолго обосновался в них, напоминая об улицах моего детства у мутной и мощной реки, о камышах и стоячих водах, изобилующих птицами и рыбами, о гуле церковных колоколов, о запахе далей, по которым тащились на своих повозках с деревянными колесами гистрионы и жонглеры, появлявшиеся в городе с первыми днями лета.
– Это моя доля, – произнес он вслух. – Я актер. Артист, побывавший певцом, музыкантом, мимом, что развлекает простой народ, отплясывая на проволоке и глотая шпаги. Его принимали при дворе, в корчме, в городах и селах, вознаграждая едой, небольшими деньгами и кое-какой одежкой. Этот артист, жонглер, мим задерживался на одном месте, только утомившись в долгих скитаниях или же из глупого желания служить только одному, а не многим. Он был готов на все и ловок во всем, но опасался мира, который привык веками ничего не менять. Он был один, один из многих, был одним и всеми. Вечно одинаковый, но дьявольски изменчивый.
– И вот таким хотел стать я, – произнес засмотревшийся в тишину осенней веймарской ночи Савич. Дождь прекратился.
– Впускающий в дом свой гистрионов, мимов и плясунов не подозревает, какое множество нечистых духов приходит с ними…
Терраса домика на сваях, застеленная старыми досками, висела вроде птичьей клетки (в такой умер Мокадаса аль-Сафер, один из лучших ловцов снов) над ручной, ленивой и застрявшей в болоте водой, укрытой от взглядов водной флорой, словно она лужа, а не рукав мощной реки. Легкие сети цвета бензина, залатанные прочным нейлоном, украшенные мерцающими фигурками, металлическими грузилами, желтыми и белыми кусками морских губок, наброшенные на березовые ветки ограды, молча и терпеливо дожидались заката, серой тишины, чтобы свершить в ней свое дело. Подлое, разбойничье. Они колыхались на ветерке, который неожиданно быстро, как кнут, как лезвие цыганского ножа, проносился вдоль реки, звеня, как невидимый колокол с исчезнувшей, разрушенной варварами церкви, означал наступление второй половины дня.
До срока времени еще было вдосталь.
Высоко в жарком мареве дрожал раскаленный металл солнца.
