Насчет невидимки. Я кое-что о себе понял, делая в старших классах доклад по книжке «Человек-невидимка». Когда мисс Харди давала мне задание, я думал, что речь идет о научной фантастике – истории про парня в бинтах и очках, – в кино его сыграл Клод Рейнс. Когда выяснилось, что это другая книга, я попытался от нее отделаться, но у мисс Харди хватка была – не вырвешься. Потом-то я даже остался доволен. Книга оказалась про одного негра, которого люди замечали, только когда он что-то напортачит. А так в упор не видели. Он к кому-нибудь обращался – ему не отвечали. Он был словно черный призрак. В общем, когда я вникнул в суть, книгу эту проглотил, как глотал повести Джона Макдональда, потому что автор – Ральф Эллисон – писал прямо-таки про меня. За столом у нас только и разговоров было: «Много ты голов забил, Дэнни?», или «А кто тебя пригласил на белый танец, Дэнни?», или «Дэнни, давай всерьез поговорим насчет той машины, которую мы смотрели». Я просил: «Передайте мне масло», а отец отвечал: «Дэнни, а действительно ли армия – то, что тебе нужно?» Я повторял: «Ну дайте же масло!», а мама спрашивала брата, купить ли ему рубашек на распродаже, и мне приходилось брать масло самому. Однажды, в девять лет, я ради эксперимента попросил: «Дайте уже эти долбаные картохи!» – а мама сказала: «Дэнни, тетя Грейс звонила, спрашивала про тебя и Гордона».
В тот вечер, когда у Дэнниса, окончившего школу с отличием, был выпускной, я сказался больным и не пошел. Упросил Ройса, старшего брата Стиви Дарабонта, купить мне бутылку крепленого, выпил половину и среди ночи облевался прямо в постели.
Когда в семье такая атмосфера, старшего брата полагается или ненавидеть, или обожать – именно так гласит наука психология, которую преподают в колледже. Ерунда, правда? Насколько помню, я не испытывал к Дэннису таких чувств. Мы редко спорили и никогда не дрались. Это было бы просто смешно. Из-за чего такого четырнадцатилетний парень может отлупить своего четырехлетнего братика? К тому же наши предки слишком перед ним благоговели, чтобы обременять заботой обо мне, и потому Дэннис никогда на меня не раздражался, как раздражаются многие ребята на своих младших братьев или сестер. Он меня куда-то брал, если сам хотел, и то были мои лучшие воспоминания.
Такое, однако, случалось нечасто.
Порой Дэннис читал мне на ночь сказки, и они мне нравились больше, чем мамины. Мамины были про Пряничного человечка и трех поросят, тоже нормально, а Дэннис предпочитал истории про Синюю Бороду и Джека-потрошителя. Еще он придумал другую концовку для сказки про трех козликов и тролля, и у него победителем оставался тролль. И, как я говорил, он научил меня играть в криббидж и профессионально тасовать карты. Не так уж много, но – черт побери! – в этом мире нужно радоваться тому, что имеешь.
Когда я подрос, то брата уже не столько любил, сколько почитал, почти болезненно; подобно, наверное, тому, как среднестатистический христианин почитает Бога. А когда Дэнни погиб, я ощутил некоторое потрясение и печаль – какую тот же средний христианин испытал, когда в «Таймс» объявили о смерти Бога[31]. Или скажем так: смерть Дэнни опечалила меня настолько же, насколько смерть актера Дэна Блокера, – я видел их одинаково часто, с той разницей, что брата после его смерти увидеть уже не мог.
