Чико курит и смотрит в окно, а девушка позади него вылезает из постели и подходит к нему – быстро, чуть не бегом, словно боится, что он повернется и увидит. Она кладет теплую ладонь ему на спину. Прислоняется грудью. Живот девушки касается его ягодиц.
– Ой, ты холодный.
– Только здесь.
– Ты меня любишь, Чико?
– А то! – небрежно бросает он и чуть серьезнее добавляет: – Ты и вправду целка была.
– Что это…
– Девушка, значит.
Она гладит ему шею.
– А я разве другое говорила?
– Неприятно было? Болит?
Она смеется.
– Нет. Немного страшно.
Оба стоят и смотрят на дождь.
По шоссе, разбрызгивая воду, проносится новенький «олдсмобил».
– Стад-Сити, – говорит Чико.
– Что?
– Этот тип. Едет в Стад-Сити – в пижонский город на пижонской тачке.
Девушка целует то место, которое только что гладила, а Чико отмахивается, словно от мухи.
– В чем дело?
Он поворачивается к ней. Девушка смотрит на его член и спешит отвести взгляд. Пытается прикрыться руками, но вспоминает, что актеры на экране так не делают, и опускает руки. Волосы у нее черные, а кожа белая-белая, как молоко. Груди – твердые, а живот, пожалуй, мягковат. Имеется изъянчик, говорит себе Чико, это вам не кино.
– Джейн!
– Да?
Он чувствует, что почти готов. Не просто заводится, а почти готов.
– Все хорошо, – говорит он. – Мы ведь друзья.
Чико откровенно ее разглядывает, смотрит так и сяк. Лицо у девушки пылает.
– Ты же не против, что я смотрю?
– Я… Нет, Чико.
Закрыв глаза, она отходит и садится на кровать, потом ложится, раскинув ноги. Чико видит ее всю. На внутренней стороне бедер у нее непроизвольно подрагивают мышцы – и это волнует его сильнее, чем упругие грудки или розовая плоть промеж ног. Он и сам начинает подрагивать от возбуждения, как дурацкая игрушка на пружинке. Любовь, может, и прекрасна, если верить поэтам, но секс – игрушка на пружинке. И как вообще женщина может смотреть на восставший член и не расхохотаться?
Дождь стучит по крыше, по стеклу, по картонке, вставленной в окно.
Чико прижимает к груди ладонь и становится похож на древнеримского оратора, какими их изображают в театре. Ладонь холодная, груди неприятно.
– Посмотри на меня, – просит он. – Мы ведь друзья.
Джейн послушно открывает глаза. Они у нее фиалковые. Струящаяся по окну вода отбрасывает волнистые тени на ее лицо и шею. Теперь, когда девушка лежит, живот кажется совсем плоским. В эту минуту она безупречна.
– Ой, Чико, мне так хорошо… – Она вздрагивает и поджимает пальцы на ногах. Стопы у нее розовые. – Чико, Чико…
Он делает шаг вперед. У девушки расширяются глаза. Она что-то говорит, неразборчиво, однако переспрашивать некогда. Чико опускается на одно колено и, сосредоточенно глядя в пол, касается ее бедер. Оценивает силу своего возбуждения. Оно огромно, невероятно. Чико слегка медлит.
В комнате – тишина, лишь едва слышно тикает будильник, водруженный на стопку комиксов про Человека-паука. Дыхание у девушки учащается. Точным движением Чико перемещается вверх и вперед. И начинает. В этот раз у них получается лучше.
А за окном дождь все смывает и смывает остатки снега.
Через полчаса Чико слегка встряхивает девушку, и она выпадает из полусна.
– Нам пора, – говорит он. – Отец и Вирджиния скоро вернутся.
Девушка смотрит на свои часики и садится. Теперь она даже не пытается прикрыться. Ее манеры – язык тела – изменились. Она не повзрослела (хотя, конечно, думает, что повзрослела) и ничему особенному не научилась, но манеры изменились. Чико кивает ей, и она неуверенно улыбается. Он берет с тумбочки сигареты. Пока она надевает трусики, Чико вдруг вспоминает слова одной песни. «Играй на диджериду[32], играй, пока не помру». Рольф Харрис, «Привяжи моего кенгуру». Чико улыбается. Джонни любил ее напевать – про то, как фермер, умирая, просит выделать его кожу – не пропадать же добру! – и накрыть сарай. И он умирает, и его кожей покрывают сарай.
Джейн застегивает лифчик, потом блузку.
– Чего улыбаешься, Чико?
– Ничего.
– Застегнешь мне?
Он, голый, подходит, застегивает. Целует в щеку.
– Если хочешь, иди накрасься, только недолго, ладно?
Девушка изящной походкой пересекает комнату, Чико смотрит ей вслед и курит. Она высокая – выше него, – и ей приходится нагнуть голову, чтобы не стукнуться о притолоку. Чико отыскивает под кроватью свои трусы, бросает в корзину, достает из комода другие. Надевает, шагает обратно к кровати и едва не падает, поскользнувшись: на полу влажное пятно, образовавшееся под разбитым стеклом.
– Черт!
