Дэнниса хоронили в закрытом гробу, на крышке которого лежал американский флаг (перед тем, как закапывать гроб в землю, его – флаг, разумеется, – свернули как положено, и отдали матери). Родители мои сломались. Разлетелись на куски, словно Шалтай-Болтай в детском стишке, и за прошедшие полгода целее не стали… и я не знал, станут ли вообще. Комнату Дэнни, что была рядом с моей, практически законсервировали. На стенах висели флажки престижных колледжей, а у зеркала – фотографии его подружек; у этого самого зеркала он стоял, помнилось мне, часы напролет, пытаясь уложить волосы, как у Элвиса. На столе высилась стопка журналов «Настоящий детектив» и «Спортс иллюстрейтед», которые чем дальше, тем казались древнее. Подобные ситуации встречаются в слезливых фильмах-мелодрамах, только для меня это мелодрамой не было, просто сильно пугало. Без необходимости я в комнату Дэнниса не входил: боялся, что он вдруг окажется за дверью, или под кроватью, или в шкафу. Больше всего мне на нервы действовал шкаф. Если мама просила меня принести альбом или коробку с фотографиями, мне представлялось, как дверца его медленно отворяется, и я замираю от ужаса, словно прибитый к месту. И представлялся в темноте Дэнни – бледный, окровавленный, голова с одной стороны размозжена, смесь крови и мозгов стекает на рубашку. Руки у него поднимаются, пальцы сгибаются, как когти, и он хрипит:
«Стад-Сити». Автор Гордон Лашанс. Впервые опубликовано в осеннем выпуске журнала «Гринспун» за 1970 год, номер 45. Печатается с согласия автора.
Март.
Чико, голый, стоит у окна, опираясь локтями на перекладину, смотрит на улицу, стекло от его дыхания запотело. В правой секции окна вместо стекла – кусок картона.
– Чико!
Он не реагирует. Девушка больше не зовет. Ее очертания видны ему в стекле: сидит в постели, одеяло вызывающе отброшено, тушь расплылась темными кругами вокруг глубоко посаженных глаз.
Чико переводит взгляд с ее отражения на улицу. Дождь. Остатки снега тают, обнажая землю. Чико разглядывает прошлогоднюю траву, облезлую игрушку – пластмассовый совочек Билли. И «додж» старшего брата Джонни – голые колеса без шин кажутся обрубками. Чико вспоминает, как они с Джонни возились с машиной и слушали суперхиты вперемежку с давнишними песнями получше – старенький приемник брата ловил радиостанцию в Льюистоне. Пару раз брат угощал его пивом.
Но то было раньше, а теперь – это теперь.
За «доджем» простиралось шоссе. Трасса номер четырнадцать. Ведет в Портленд и на юг Нью-Хэмпшира, а у Томастона можно свернуть на трассу номер один – в сторону Канады.
– Стад-Сити, – говорит Чико, словно обращаясь к стеклу. И закуривает сигарету.
– Что?
– Ничего, детка.
– Чико! – Голос у нее чуть удивленный.
Нужно будет сменить закапанную кровью простыню, пока отец не пришел.
– Что?
– Я тебя люблю, Чико.
– Ну и хорошо.
Грязная Марч.
– Это раньше была комната Джонни, – говорит он вдруг.
– Чья?
– Моего брата.
– А. Где он теперь?
– В армии.
На самом деле Джонни вовсе не в армии. Прошлым летом он работал на трассе, ведущей в Оксфорд-Плейнс. Какая-то машина потеряла управление и слетела с дороги прямо к эстакаде, где Джонни менял покрышки на спортивном «шевроле». Ребята кричали, чтобы он обернулся, но Джонни не услышал. Среди этих ребят был и Чико.
– Тебе не холодно? – спрашивает девушка.
– Нет. Только ногам немножко.
И он вдруг думает:
Чико вздрагивает и задумывается о Боге. Касается серебряного медальона с изображением святого Христофора. Он ведь не католик и уж точно не мексиканец, его настоящее имя Эдвард Мэй, а прозвище он получил за черные волосы, которые мажет бриолином, и ботинки с острыми носами на каблуках. Не католик, но носит этот медальон. Может, будь у Джонни такой же, «мустанг» его не сбил бы. Как знать.
