Чико смотрит на мачеху, не в силах выразить свои чувства: подлая, всегда готова дать подножку, выстрелить в спину!
Сэм, ухватившись за новое обвинение, ревет, как медведь:
– Ты в моем доме трахался, мелкий ублюдок?!
– Следи, пожалуйста, за языком, Сэм, – спокойно просит Вирджиния.
– Вот, значит, почему ты с нами не поехал? Ты посмел здесь тра…
– Ну, говори! – Чико плачет. – Не давай ей себя затыкать, говори, что собирался.
– Проваливай, – вяло бросает отец. – И не возвращайся, пока не будешь готов извиниться перед матерью и мной.
– Не смей! – кричит Чико. – Не смей эту тварь называть моей матерью! Я тебя убью!
– Перестань, Эдди, – приглушенно-невнятно вопит Билли сквозь ладони. – Пожалуйста!
Вирджиния неподвижно стоит на пороге, спокойно глядя на Чико.
Сэм делает шаг назад и стукается ногой о сиденье стула. Тяжело садится, утыкается лицом в ладонь.
– Не могу даже смотреть на тебя, Эдди, когда ты произносишь такие слова. Мне от тебя плохо.
– Это от нее тебе плохо! Почему ты не признаешь?
Отец не отвечает. Не глядя на Чико, он нащупывает на тарелке следующую сосиску. Ищет горчицу. Билли продолжает плакать. Карл Стормер и «Ковбои» поют дорожную песню. «Грузовик мой – старичок, но скорость еще ого-го!» – сообщает Карл зрителям западного Мэна.
– Сэм, мальчик сам не понимает, что говорит, – мягко успокаивает Вирджиния. – У него возраст такой. Взрослеть всегда трудно.
Все-таки она его достала. Ну ладно, хватит.
Чико поворачивается и идет к двери, ведущей в гараж. Выходя, он оглядывается на Вирджинию, безмятежно на него взирающую, и окликает ее.
– Что, Эдди?
– Там кровь на простынях. Порвал я девочку.
Кажется, в ее взгляде что-то мелькает… или просто Чико так хочется.
– Уходи, Эд, а то Билли боится.
Он уходит.
«Бьюик» не желает заводиться, и Чико уже готов брести под дождем, когда мотор наконец оживает. Чико закуривает, выезжает задом на дорогу, дергает за рычаг, и мотор начинает чихать и хрипеть. Индикатор злобно мигает, машина работает на малых оборотах. В конце концов кое-как ползет вверх в сторону Гейтс-Фоллза.
Чико бросает прощальный взгляд на «додж» Джонни.
Джонни мог получить постоянную работу на ткацкой фабрике в Гейтсе, но только в ночную смену. Он-то не возражал работать по ночам. Там и платили лучше, чем в мастерской на трассе Оксфорд-Плейнс, но, поскольку отец работал днем, Джонни оставался бы каждый день с этой наедине, и Чико был бы в соседней комнате… а стены тонкие.
Да, Чико понимал. И Джонни пошел работать в мастерскую, а отцу сказал, что там ему будет проще разжиться запчастями для «доджа». Вот так и случилось, что он менял шины, и тут появился потерявший управление «мустанг», который со скрежетом и искрами летел по площадке. Вот так мачеха убила его брата… теперь «играй на диджериду, играй, пока не помру», а мы едем в Стад-Сити не на пижонской тачке, а на паршивом «бьюике», а запах резины не забылся, и Чико помнит, как торчали под белой футболкой позвонки, как Джонни начал подниматься с корточек, а «мустанг» ударил его, прижал к «шевроле», расплющил, а потом «шевроле» с грохотом слетел с опор, и вспыхнуло пламя, и сильно запахло бензином…
Чико ударяет по тормозам, и седан с визгом и дрожью останавливается на мокрой обочине. Чико падает на пассажирское сиденье, распахивает дверь, и изо рта у него вырывается желтая струя – на снег и грязь. При виде этого его снова рвет, потом еще, хотя уже и нечем. Мотор едва не глохнет, но Чико вовремя спохватывается и дает по газам; индикатор неохотно мигает. Мимо проносится машина – новенький «форд», – разбрызгивая веером воду и слякоть.
– В Сити, – говорит Чико. – В пижонский город на пижонской тачке. Вонючка.
На губах у него – вкус рвоты, и во рту, и в носоглотке. Курить не хочется. Дэнни Картер пустит его переночевать. А завтра будет время все решить. И Чико опять катит по четырнадцатой.
Ужас, как сентиментально, да?
