Верн первый растянулся в пыли, а я упал рядом, чуть не на него. Поезда я даже не видел и не знаю, видел ли нас машинист. Года два спустя я как-то сказал Крису, что нас, скорее всего, и не заметили, а он ответил: «Вряд ли они гудели просто для развлечения! Хотя, может, и не видели, а гудели именно просто так».
Я закрыл руками уши, вжался лицом в пыль, а поезд проносился мимо, стучал металлом по металлу – и обдавал нас горячим ветром. Состав был грузовой и очень длинный, но я так и не поднял головы. Вскоре я почувствовал на спине чью-то теплую ладонь и, конечно, понял, что это Крис.
Когда поезд отгрохотал, я наконец поднял голову – ну прямо солдат в окопе после целого дня артобстрела. Верн лежал и трясся. А Крис сидел между нами, скрестив ноги, и держал ладони у меня на спине и у него.
Когда Верн сел, по-прежнему дрожа, и судорожно облизнул губы, Крис сказал:
– Я вот надумал выпить колы. Еще кто-нибудь хочет?
Хотели все.
Примерно через четверть мили дорога на стороне Харлоу углубилась в лес, а лес спускался в низину, к болотистой местности. Там роились комары размером с небольшой истребитель, зато было прохладно. Блаженная прохлада.
Все присели в тени выпить колы. Мы с Верном набросили на плечи рубашки – хоть чуть-чуть защититься от комарья, – а Крис и Тедди так и сидели голые до пояса, такие невозмутимые: ни дать ни взять два эскимоса в снежном домике. На несколько минут каждый погрузился в свои мысли, но потом Верну понадобилось отойти за кустики, и сразу начались шуточки и подначки.
– Что, так сдрейфил, приятель?
– Нет, мне еще до того хотелось. Просто время пришло.
–
– Да ладно вам, я серьезно.
– А если проверим – нет ли у тебя в штанах коричневой жижи, а? – поинтересовался Тедди.
До Верна наконец дошло, что его морочат.
– Да пошли вы!
Крис посмотрел на меня.
– А ты, Горди, испугался?
– Не-а.
Я отпил колы.
– Ну прямо-таки! – Он ткнул меня в плечо.
– Правда. Нисколечко не испугался.
– Да ну? Не испугался? – Тедди внимательно меня оглядел.
– Не. Я окаменел.
Пробрало всех, даже Верна, и они смеялись долго и сильно. Потом мы лежали на спине, не дурачились, просто пили колу и молчали. Я ощущал покой, уют, приятную усталость. Никаких внутренних противоречий, все прекрасно. Я был жив и радовался. Все казалось проникнутым какой-то особой теплотой, хотя я ни за что не сказал бы этого вслух; наверное, мне не хотелось ни с кем делиться своим ощущением.
В тот день я начал понимать, что именно толкает людей на отчаянные поступки. Года два назад я заплатил двадцать долларов – посмотреть, как каскадер Ивел Книвел прыгает на мотоцикле через каньон реки Снейк, – а моя жена пришла в ужас. Живи я в Древнем Риме, заявила она, торчал бы в Колизее, поплевывая виноградными косточками и любуясь, как хищники потрошат христиан. Она ошибалась, но объяснить я ничего не смог (она осталась в убеждении, что я ее морочу). Двадцатку я отдал вовсе не за зрелище чужой смерти, хотя и был уверен, что дело кончится именно этим. Меня интересовали темные пятна нашего разума, «тьма на краю города», как выразился в одной песне Брюс Спрингстин. По-моему, каждый порой хочет бросить этой тьме вызов, вопреки тому, что Господь дал нам – наверное, шутки ради – такие хрупкие тела. А может, не вопреки, а именно из-за своей хрупкости.
– Горди, расскажи ту историю, – неожиданно попросил Крис.
– Какую? – Я отлично знал какую.
Когда речь заходила о моих историях, мне всегда делалось неловко, хотя они, кажется, всем нравились. Желание сочинять рассказы, да еще записывать… не слишком ли экстравагантно? Первым о моем намерении стать, когда вырасту, писателем, зарабатывать писательством деньги, узнал мальчик по имени Ричи Дженнер. Мы были приятелями, однако в пятьдесят девятом его семья переехала в Небраску.
Как-то раз мы торчали в моей комнате, ничего не делали, и он нарыл у меня в шкафу стопку исписанных бумаг и спросил: «А это чего?» «Ничего», – ответил я и попытался их отобрать. Ричи не отдавал… а я, если честно, не очень и старался. Мне хотелось, чтобы он прочел… и не хотелось – такая вот смесь гордыни и скромности; я до сих пор так же реагирую, когда меня просят показать мою книгу.
В моем понимании писательское творчество в чем-то сродни мастурбации – и тем, и тем невозможно заниматься при свидетелях… Впрочем, один мой знакомый запросто может сидеть и писать прямо в книжном магазине, а то и в супермаркете; правда, он человек отчаянной храбрости. Я же делаю эту работу только при закрытых дверях – как подросток, который запирается в ванной.
Ричи присел на мою кровать и до вечера вчитывался в написанную мной ерунду – вдохновлялся я в основном книжицами вроде тех, от которых у Верна были кошмары. А когда Ричи закончил, то взглянул на меня с каким-то странным выражением, словно полностью пересмотрел свое ко мне отношение, и я преисполнился гордости. По его мнению, у меня неплохо получалось. Почему бы не показать и Крису? Нет, сказал я, это секрет, на что Ричи заявил: «Ты же не фигню написал, не стишки какие-нибудь».
