Мэр Шарбонно пригласил на помост Сильвию Додж. Она для конкурса значила не меньше, чем Билл Трэвис. С незапамятных времен (с доколумбовых, как острили некоторые) Сильвия была председателем городского дамского комитета, и именно она каждый год надзирала за выпеканием пирогов и проводила церемонию взвешивания на торговых весах мистера Баничека, следя за тем, чтобы они разнились весом не более чем на унцию.
Сильвия улыбнулась зрителям, словно королева подданным. В горячем свете ламп поблескивала ее голубоватая шевелюра. Она произнесла совсем коротенькую речь о том, как рада видеть столько горожан, собравшихся отметить день памяти своих отважных предков-первопроходцев, людей, которые сделали эту страну великой, великой на всех уровнях, не только на местном, где мэр Шарбонно на ноябрьских выборах поведет республиканцев в наши органы самоуправления, но и наверху, где команда президента Никсона вскоре подхватит факел свободы и поднимет его еще выше…
– Бр-бр-р-р-р-р-р… – громко заурчало в животе у Келвина Спайера.
Раздался смех и даже аплодисменты. Сильвия Додж, знавшая, что Спайер мало того, что демократ, так еще и католик (по отдельности эти грехи можно было бы простить, но вместе – никогда), полыхая гневом, все-таки выдавила улыбку. Она отчаянно воззвала к каждому мальчику и каждой девочке среди публики, прося их всегда высоко держать знамя, не только в руках, но и в сердцах, а также помнить, что курение – отвратительная грязная привычка, приводящая к кашлю. Мальчики и девочки (которые ближайшие лет восемь будут носить кулончики с изображением голубиной лапки[37] и курить не просто сигареты, а травку) нетерпеливо шаркали ногами.
– Меньше слов, больше пирогов! – потребовали из последнего ряда, и этот крик встретили горячими аплодисментами.
Мэр Шарбонно передал Сильвии секундомер и серебряный полицейский свисток – свистнуть, когда истечет отведенное на конкурс время. А его превосходительство мэр после свистка выйдет вперед и пожмет руку победителю.
– Все готовы? – празднично прогремел голос мэра на всю улицу.
Пятеро едоков подтвердили свою готовность.
– Все уселись? – спросил он.
Игроки промычали, что да, уселись. Невдалеке какой-то мальчишка выпустил клубок трескучих фейерверков.
Мэр поднял пухлую ладошку и резко опустил.
– НАЧАЛИ!!!
Пять голов упали в тарелки. Звук был такой, словно пять сапог выдернули из болота. Стоявшее в нежном вечернем воздухе громкое чавканье вскоре заглушили крики болельщиков. Еще никто не съел свой первый пирог, а большинству публики стало ясно: грядет большая неожиданность.
Хоган Жирнозадый, чьи шансы оценивались один против семи из-за юного возраста и отсутствия опыта, жрал как одержимый. Его челюсти перемалывали корочку пирога с пулеметной скоростью (согласно правилам, корочка поедалась только верхняя), а когда она исчезла, раздался громкий всасывающий звук. С силой промышленного пылесоса Хоган втягивал в себя начинку. Голова его на несколько секунд погрузилась в тарелку, а потом он ее поднял – показать, что закончил. Лоб и щеки у него были в темном ягодном соке; он напоминал джазового певца, загримированного под негра. Хоган покончил с первым пирогом – покончил до того, как легендарный Трэвис управился с половиной своего.
Удивленными аплодисментами встретила публика сообщение мэра, что тарелка достаточно чистая. Он метнул на стол перед лидером вторую. Жирнозадый сожрал пирог стандартного размера за сорок две секунды. Абсолютный рекорд соревнования.
На второй пирог Хоган набросился еще с большей яростью. Погруженная в начинку голова ходила ходуном, и Билл Трэвис, приступая ко второму пирогу, кинул на Хогана обеспокоенный взгляд. Он потом рассказывал приятелям, что впервые соревновался по-настоящему – впервые с пятьдесят седьмого года, когда Джордж Гамаш умял за четыре минуты три пирога, а потом упал замертво. Непонятно было, говорил Трэвис, с кем пришлось соревноваться – мальчик он или дьявол какой-то? Билл вспомнил про свою ставку и удвоил усилия.
Если Билл удвоил усилия, то Хоган – утроил. Он так залил соком скатерть вокруг тарелки, что она напоминала полотна абстракционистов. Ягоды были у него в волосах, на груди, налипли ему на лоб; казалось, от мучительных усилий он стал потеть голубикой.
– Готов! – крикнул он, поднимая голову от второго пирога. Билл Трэвис закончил поедать корочку.
– Ты бы притормозил, – тихонько сказал ему мэр. (Шарбонно сам поставил десятку на Трэвиса.) – Не гони так, а то плохо станет.
Жирнозадый словно и не слышал. С бешеной скоростью он вгрызался в третий пирог, лихорадочно работая челюстями. А потом…
Здесь я должен прерваться и сообщить, что в аптечке дома у Хогана Жирнозадого в то утро появился пустой пузырек. Раньше в нем было больше половины переливчато-желтого касторового масла – самой, наверное, отвратной жидкости, коей Господь в своей безграничной мудрости дозволил существовать на бренной земле – или под землей. Так вот, Жирнозадый выпил все снадобье до капли и еще горлышко облизал. В животе у него бурлило, рот свело, зато мозг наслаждался мыслями о сладкой мести.
