Тедди и Верн убрели почти на полмили вперед.
Солнце чуть опустилось. Среди листвы тут и там стояли столбики света, в которых кружилась пыль. Все, что в них попадало, казалось золотым; жаль, не настоящее это золото и ничего не стоит, если вы меня понимаете. Рельсы впереди терялись в сумерках и как будто чуть-чуть мерцали. По ним прыгали маленькие искорки; какой-нибудь богатенький тип, представилось мне, одевшись простым работягой, трудился, вставляя в рельсы алмазы через каждые тридцать шагов.
Было по-прежнему жарко, пот катил с нас градом, кожа стала скользкой.
– Придурок – тот, кто позволяет друзьям себя вниз тащить, – сказал наконец Крис. – Знаю я про твоих родителей. Ты им пофигу. Они любили старшего сына. И мой папаша такой: когда Фрэнка посадили, он на нас, других детей, как с цепи сорвался, лупил то и дело. Твой-то отец не дерется… хотя так, может, еще хуже. Он тебя словно похоронил. Если ты скажешь, что записался на ремесленное направление, знаешь, что он сделает? Перевернет дочитанную страницу и скажет: «Хорошо, Горди. Спроси у мамы, когда обед». И не возражай, я ж его видел.
Я и не возражал. Страшновато, когда кто-то, пусть даже друг, так хорошо все про тебя понимает.
– Ты совсем ребенок, Горди.
– Спасибо, папочка.
– Да лучше б я был твой папочка! – сердито бросил Крис. – Уж мне ты и не заикнулся бы про ремесленное направление. Тебе сам Бог сделал подарок, вот эти рассказы твои, он как бы говорит: «Держи, не потеряй». Но дети, когда некому за ними смотреть, всегда все теряют, и если твоим родителям пофигу, то мне не пофигу.
Он смотрел так, словно ждал, что я на него замахнусь. Крис нарушил наше главное мальчишеское правило. Можно говорить что угодно про своего товарища, как угодно обзывать, но нельзя всерьез говорить плохо про его родителей. Это был Непреложный Закон. Как, скажем, правило: прежде чем звать приятеля-католика на обед в пятницу, убедись, что у вас не готовится мясо. И если парень выдал гадость про твою мать или отца – пусть получает тумака.
– Твои рассказы, Горди, – никто их тут не понимает. Если будешь с нами дружить – просто ради компании, – станешь таким же придурком, да еще троечником, чтобы от нас не отставать. Пойдешь на ремесленное направление, будешь швыряться стерками и плевать в потолок. Будут тебя задерживать после уроков, отстранять от занятий… И в конце концов у тебя только и останется желаний, что раздобыть тачку и закатиться с какой-нибудь телкой на танцульку или в кабак. Потом она от тебя залетит, и будешь ты всю жизнь вкалывать на заводе или в обувной мастерской в Оберне или кур ощипывать на птицефабрике. И этот рассказ про пироги никогда не напишешь. И вообще ни черта не напишешь. Будешь просто выпендрежник с дерьмом вместо мозгов.
Крису Чемберсу было тогда двенадцать лет, но, пока он говорил, лицо у него становилось старше, даже как будто морщины появились. Произнесенные тускло, почти монотонно слова вселили в меня ужас. Казалось, Крис уже пережил то, что описал, такую жизнь, где сначала крутишь колесо Фортуны, как в игре с таким же названием, выигрываешь, выигрываешь, а потом – бац – сектор «банкрот».
– Я знаю, что весь город думает про нашу семью. И знаю, чего от меня ждут. У меня и не спрашивали, брал я те деньги на завтраки или нет. Просто выгнали на три дня.
– А ты брал? – спросил я. Я тоже у него раньше не спрашивал, мне даже мысль спросить казалась безумной. А теперь вопрос вылетел сам собой.
– Да. Это я взял. – Крис помолчал, глядя в сторону Тедди и Верна. – Ты же знал. И Тедди знал, и все. Думаю, и Верн.
Я собрался отрицать, но прикусил язык. Он был прав. Хотя я и твердил отцу с матерью, что не пойман – не вор, однако в глубине души – знал.
– А потом, предположим, я раскаялся и попытался их вернуть, – продолжал Крис.
Я вытаращил на него глаза.
– Ты пытался вернуть?
– Я сказал – предположим. Предположим, я отнес их старухе Саймонс, признался ей, и все равно меня на три дня выгнали, потому что деньги так и не всплыли. И, предположим, на следующей же неделе старуха Саймонс пришла в школу в новенькой юбке.
Я смотрел на Криса, онемев от ужаса. Он улыбнулся – кривой, вымученной улыбкой, а глаза не улыбались.
– Я сказал – предположим, – повторил он. Но я-то помнил эту юбку. Бежевая, пестрая, пышная такая. Я тогда еще подумал, что в ней старуха Саймонс и выглядит помоложе, почти симпатично.
– Крис, а сколько было денег?
– Почти семь долларов.
– Господи…
– И вот, представь, я краду деньги, а потом их прикарманивает старуха Саймонс. Теперь предположим, что я об этом всем расскажу. Я, Крис Чемберс, младший брат Фрэнка Чемберса и Глаза Чемберса. Мне кто-нибудь поверит?
– Никогда, – прошептал я, – Боже милостивый…
Он опять улыбнулся холодной, страшной улыбкой.
– И как, по-твоему, решилась бы эта тварь отколоть подобный номер, будь на моем месте кто-то из богатеньких гондонов?
– Нет.
