На третьем пироге (Келвин Спайер, явный аутсайдер, безнадежно отстал и сражался с первым) Хоган начал представлять себе самые жуткие картины. Перед ним – не пироги, а коровьи лепешки. Перед ним – комки тухлых крысиных кишок. Он ест дохлых мышей, политых голубичным сиропом. Протухшим.
Жирнозадый прикончил третий пирог и потребовал четвертый; теперь он опережал великого Билла Трэвиса на целый пирог! Переменчивая публика, почуяв, что на подходе новый чемпион, принялась неистово его подбадривать.
Однако Жирнозадый и не думал побеждать. Да и не смог бы он выдержать такой темп, будь даже на кону жизнь его матери. Собственно говоря, победа стала бы для него поражением. Месть – вот о каком призе он мечтал. В животе у него бурлило касторовое масло. С трудом глотая, он прикончил четвертый пирог и потребовал пятый. И тут, если провести аналогию с греческим мифом, Кастор вступил в конфликт с Электрой (роль Электры выполняла голубичная начинка). Хоган уронил голову в тарелку, корочка сломалась, нос уткнулся в ягоды. Начинка потекла по рубашке. Содержимое желудка неожиданно обрело вес. Хоган пожевал тесто, проглотил. Втянул носом ягоду.
И вот – настал момент отмщения.
Желудок, переполненный сверх всякой меры, взбунтовался.
Сначала он сжался, как спортсмен, готовый к прыжку.
Жирнозадый поднял голову.
Подарил Биллу Трэвису синезубую улыбку.
Содержимое желудка Хогана вылетело из него, словно грузовик из туннеля – мощно и с ревом. Оно было желто-голубое и теплое. И полностью угодило на Билла Трэвиса, который успел только молвить совершенно бессмысленное: «Хро-орг!»
Женщины в публике закричали. Келвин Спайер, наблюдавший сие незапланированное действо с бессмысленным удивлением на лице, чуть подался вперед, словно собираясь комментировать происходящее, и его вырвало на голову Маргерит Шарбонно, супруги мэра. Она закричала, задергалась, схватилась за волосы, покрытые смесью голубики, печеных бобов и частично переваренных сарделек (два последних ингредиента представляли обед Спайера). Попыталась что-то сказать своей подруге Марии Лавин – и ее вывернуло прямо на кожаный пиджак Марии.
И пошла цепная реакция, быстрая и яркая, как фейерверк.
Билл Трэвис изверг огромной мощности струю, которой хватило на первые два зрительских ряда. На лице у него было написано: «Не может быть!»
Чак Дэй, схлопотавший изрядную порцию сюрприза Трэвиса, выблевал свои кукурузные оладьи и только моргал, понимая, что замшевый пиджак от них вовек не очистить.
Джон Уиггинс, директор средней школы города Гретна, разомкнул синие от ягод губы и осуждающе изрек: «Ну, право же… Уэ-э-бх-х-хэ!» Как человек хорошего воспитания и высокого положения, он ограничился своей тарелкой.
Его превосходительство мэр, который вместо конкурса едоков словно оказался в отделении желудочных инфекций, открыл было рот, чтобы объявить мероприятие оконченным, и облевал микрофон.
– Господи помилуй! – простонала Сильвия Додж, и ее ужин – жареные моллюски, капустный салат, сладкая кукуруза (два початка) и немалая порция итальянского шоколадного торта – выскочил через аварийный выход и сочно шлепнулся на костюм его превосходительства.
Хоган Жирнозадый, пребывая на вершине радости, с улыбкой озирал публику.
Блевали все.
Пошатываясь словно пьяные, люди хватали себя за горло и издавали слабые каркающие звуки.
Чей-то пекинес, яростно тявкая, заметался перед помостом, и какой-то зритель в джинсах и шелковой ковбойской рубахе облевал его так, что бедняга чуть не захлебнулся.
Миссис Броквей, жена методистского священника, извергла долгий низкий звук, а следом – полупереваренный ростбиф с картошкой и яблочный пирог. Пирог, вполне возможно, изначально был вкусный.
Джерри Мэлинг, явившийся присмотреть, чтобы не пострадал его ценный механик, вполне благоразумно решил свалить из этой психушки. Но, пройдя шагов двадцать, он споткнулся о детскую машинку и приземлился в лужу свеженькой блевотины. Добавил к ней своей – а потом благодарил Бога, что был в рабочем комбинезоне.
Мисс Норман, учительница латыни и английского в старших классах, блюдя пристойность, воспользовалась своей сумочкой.
А Хоган Жирнозадый спокойно наблюдал; его толстую физиономию ничто не омрачало, а внутри росло приятное ощущение, какого, может, больше никогда не будет, – ощущение полного и абсолютного удовлетворения. Он встал, взял из руки мэра грязный микрофон и…
– И говорит: «Объявляю конкурс оконченным». Кладет микрофон, спускается с помоста и шагает прямо домой. А там мама – не с кем было оставить его маленькую сестренку. И вот он заходит – весь в блевотине и голубичном соке, и нагрудник забыл снять, – а она спрашивает: «Дэйви, ты победил?» А он вообще не отвечает. Идет к себе в комнату и ложится на кровать.
Допив колу из бутылки Криса, я зашвырнул ее в кусты.
– Да, круто… – серьезно сказал Тедди. – А потом?
– Не знаю.
– Как – не знаешь?
– Рассказ кончился. Когда не знаешь, что будет дальше, – значит, конец.
