– Именно. Она сказала бы что-то вроде: «Ну ладно, на первый раз мы тебя накажем и забудем, а если повторится – накажем по-настоящему». Но я… кто знает, может, она уже давно о новой юбке мечтала. Так или иначе – получила шанс и воспользовалась. А я – дурень, раз пытался вернуть деньги. Мне и в голову не приходило, что учительница… Хотя какая нахрен разница. Зачем об этом вообще говорить?
Крис шлепнул себя по лбу, и я понял: он вот-вот заплачет.
– Они все решают там. На своих долбаных педсоветах. Сидят, словно обкуренные, и твердят: «Да, да, точно» или «Совершенно с вами согласен». Все приплетут – и как ты в детском садике себя вел, и что про тебя в городе говорят. А еще обсудят твое плохое влияние на этих гондонов-отличников. А может, я работаю над собой. Может, не получается, но я стараюсь. Потому что я мечтаю свалить из Касл-Рока, поступить в колледж и никогда больше не видеть ни папашу, ни братьев. Мне хочется уехать туда, где меня никто не знает и на мне не будет черного клейма. Только вряд ли получится.
– А что мешает?
– Люди. Люди тянут ко дну.
– Кто? – Я думал, он скажет про учителей, про гадов типа мисс Саймонс, возжелавшую новую юбку, или про братца Глаза, или, может, даже про родителей.
А он сказал:
– Друзья тянут на дно, Горди. Ты не знал? – Он кивнул в сторону Тедди и Верна, которые остановились нас подождать. Они над чем-то хохотали, просто заходились в смехе.
– Друзья – это как когда утопающий за тебя хватается. И его не спасешь, и сам утонешь.
– Эй, там, копуши чертовы! – сквозь смех выдавил Верн.
– Да, идем, – сказал Крис и побежал.
Где-то через милю мы решили разбить лагерь. Идти дальше никто не желал. Нас вымотали и сцена на свалке, и история с поездом, но главное – мы были уже у Харлоу. Знали, что где-то впереди лежит мертвый мальчик, возможно, весь изувеченный, и мухи по нему ползают. А может, уже и черви. Никому не хотелось ночевать к нему поближе. В каком-то из рассказов Алджернона Блэквуда я прочел, что когда человек умирает, то дух его так и бродит поблизости от тела, пока его не похоронят, как полагается по-христиански.
Мне, например, совершенно не хотелось, проснувшись среди ночи, увидеть, как светящийся призрак Рэя Брауэра болтается среди темных сосен, и услышать его стоны или бормотание.
Здесь, прикинули мы, от тела нас отделяет миль десять, и, хотя никто из нас в привидения не верил, десять миль – вполне хорошее расстояние на тот случай, если мы все-таки ошибаемся.
Верн, Крис и Тедди набрали дров и стали разводить под самой насыпью костер. Крис на всякий случай очистил вокруг него небольшое пространство: леса были сухие, и рисковать не стоило.
Я же тем временем заточил несколько веточек и сделал сооружение, которое мой брат называл «ужин путника» – кусочки котлет, нанизанные на обструганные палочки. Остальные со смехом возились вокруг костра, который не хотел разгораться. (В Касл-Роке был скаутский отряд, но ребята, болтавшиеся в нашем домике на ничейной земле, считали, что такие вещи – для слюнтяев.) Они выясняли, как лучше готовить – над огнем или на углях (пустой спор: все слишком проголодались, чтобы ждать углей), можно ли использовать для растопки сухой мох, как быть, если кончатся спички, а костер так и не разгорится. Тедди уверял, что умеет добывать огонь трением. Крис – что слышит, как у Тедди скрипят мозги. Добывать огонь им не пришлось: Верн со второй попытки поджег щепотку мха и несколько веточек.
Погода была безветренная, и мы по очереди раздували маленький огонек, пока не занялись толстые ветки, добытые в куче валежника рядом с лагерем. Когда дрова отчасти прогорели, я повтыкал в землю палочки – под таким углом, чтобы нанизанные на них котлеты были как раз над огнем. Мы сидели вокруг костра и смотрели, как они шипят и поджариваются. Наши желудки завели предобеденную беседу.
Не в силах дождаться, пока котлеты испекутся, мы сдергивали их с веток и вкладывали в булочки. Фарш был снаружи подгорелый, внутри сырой – просто объеденье. Мы пожирали гамбургеры и вытирали руками жирные губы. Крис открыл рюкзак и вынул коробочку из-под пластыря. (Пистолет был на самом дне; Верну и Тедди он о нем не сказал, и я решил, что это наша тайна.) Он открыл коробочку и протянул каждому помятую сигаретку. Мы прикурили их от тлеющих дров, откинулись назад – ну прямо завсегдатаи светской гостиной! – и любовались, как дымок растворяется в легких сумерках. Никто не затягивался: не дай бог, закашляешься, а остальные потом будут дня два над тобой потешаться. Да нам и так было приятно выпускать дымок, поплевывать в костер и слушать его шипение. (Именно тем летом я и понял, как узнать начинающего курильщика: он то и дело сплевывает.) Нам было хорошо. Докурив сигареты до самого фильтра, мы бросили окурки в огонь.
– Покурить после обеда – ничего нет приятнее, – заявил Тедди.
– Чертовски точно, – поддакнул Верн.
В зеленом сумраке начинали петь сверчки. Рельсы прорезали лес до самого горизонта; небо там, вдали, из голубого стало темно-синим. Этот знак наступающей ночи меня и успокаивал, и тревожил.
