Выбрав у насыпи площадку поровнее, мы расстелили одеяла. Примерно час мы еще подкладывали в костер ветки и болтали о всякой ерунде – о какой говорят мальчишки, пока им нет пятнадцати, и они не замечают, что на свете существуют девушки. Обсудили, кто в Касл-Роке лучший гонщик, шансы «Бостон ред сокс» на этот год и впечатления от прошедшего лета. Тедди рассказал, как ездил в Брансуик и там на пляже один мальчишка, ныряя, ударился головой и чуть не утонул. Потом разобрали наших учителей. Согласились, что мистер Брукс – самый настоящий слюнтяй: если кто с ним пререкается, он чуть не плачет. Зато миссис Коди… небо не знает другой такой злобной суки. По словам Верна, два года назад она так врезала одному мальчику, что тот едва не ослеп. Я смотрел на Криса – расскажет про мисс Саймонс или нет? – но он вообще молчал и не замечал моего взгляда, смотрел только на Верна и сдержанно кивал.
Про Рэя Брауэра мы не говорили, однако я про него все время думал. Лесная темнота и пугает, и завораживает – она не разбавлена светом фар, окон и витрин, ей не предшествуют крики матерей, требующих «немедленно бежать домой, а то уже поздно». Если вы привыкли к городу, то в лесу ночь воспринимается не как природное явление, а как стихийное бедствие. Темнота не просто наступает, она неожиданно затопляет все вокруг, словно река, вышедшая из берегов.
И когда при этом свете – точнее, в его отсутствии – я думал о теле Рэя Брауэра, мной владели не беспокойство и страх, что он вдруг возьмет и появится – зеленоватый такой – и застонет, словно призрак, предвещающий беду, и попытается нас прогнать, дабы мы не потревожили его покой… Нет, я пережил неожиданный прилив жалости: он так одинок и беззащитен во тьме, накрывшей нашу сторону земного шара! Его может съесть какой-нибудь зверь. И нет здесь ни его мамы, чтобы этому помешать, ни отца, ни Иисуса со всеми его святыми. Он мертв и совсем один – брошен с дороги в канаву. Я вдруг понял, что если не перестану про него думать, то разревусь. И решил поведать очередную историю про Ле-Дио – состряпал ее там же и не очень удачно. Кончалась она, как большинство этих историй: некий американский солдат произносит предсмертную речь, пронизанную мотивами патриотизма и любви к девушке, что ждет его дома, и ему внимает мудрый командир, – только вместо их лиц я видел другое: совсем юное, мертвое, глаза закрыты, черты смазаны, из левого уголка рта тянется струйка крови. А за ним виделись не улицы и дома Ле-Дио, а темный лес и железнодорожная насыпь, уходящая в звездное небо, словно длинный могильный холм.
Я проснулся среди ночи и не мог понять, почему в моей спальне вдруг стало так прохладно. Может, Дэнни открыл окно? Он мне как раз снился – что-то про занятия бодисерфингом. На самом деле это с нами было четыре года назад.
Оказалось, я не в своей комнате, а в каком-то другом месте. И кто-то сжимает меня в медвежьих объятиях. За моей спиной кто-то трясется, а рядом скрючился еще и третий и к чему-то внимательно прислушивается.
– Что за черт? – спросил я, искренне удивленный.
В ответ – какой-то долгий стон. Похоже на Верна.
Я окончательно проснулся и вспомнил, где нахожусь. Только почему среди ночи никто не спит? Или же я сам прикорнул лишь на минутку? Нет, в самой середине чернильно-черного неба висел тоненький серп луны.
– Пусть оно меня не трогает, – молил Верн. – Клянусь, я буду хорошим, ничего плохого делать не буду. Даже сиденье на унитазе буду поднимать, перед тем как пописать. Я… я…
В некотором изумлении я понял, что слышу молитву. Или что там у Верна Тессио шло за молитву.
Я испугался и сел.
– Крис?
– Верн, умолкни, – сказал Крис. Это он лежал, прислушиваясь. – Ничего нет.
– Еще как есть, – зловеще произнес Тедди. – Есть.
– Да в чем дело-то? – Я, видно, не до конца проснулся, как будто выпал сюда из другого места и времени. И мне стало страшно – я что-то пропустил и теперь беззащитен.
Тут, словно в ответ на мой вопрос, в лесу раздался долгий и гулкий крик, почти визг; такой могла бы издать женщина, умирающая от страха и боли.
– Боже всемилостивый, – слезно скулил Верн.
Он вцепился в меня с удвоенной энергией – оказывается, это его объятия меня разбудили, а теперь не давали дышать и к тому же усиливали мой собственный страх. Я с усилием высвободился.
– Это он, Брауэр, – хрипло прошептал Тедди. – Его призрак бродит по лесу.
– Господи! – Верн, кажется, ничуть в том не усомнился. – Клянусь, не буду больше тырить в лавке похабные книжки, обещаю больше не скармливать морковку собаке… Я… я…
Он запинался, готовый наобещать Богу что угодно, но от страха ничего путного придумать не мог.
– Не буду больше курить сигареты без фильтра! Не буду божиться. Не буду класть жвачку на тарелку для пожертвований. Не буду…
– Верн, заткнись! – бросил Крис.
За его обычным командным тоном чувствовался нарастающий страх. Возможно, у него, как и у меня, спина и плечи покрылись гусиной кожей, а волосы на затылке поднялись.
Верн понизил голос и стал шепотом перечислять, как он еще исправится, если Господь даст ему пережить сегодняшнюю ночь.
