Я посмотрел в прозрачную воду: его тянули за ноги два голых трупа. Верн и Тедди – глаза у них были пустые, без зрачков, как у древних статуй. Под вздутыми животами болтались в воде, словно побелевшие водоросли, их еще детские членики. Голова Криса снова оказалась на поверхности. Он с трудом тянул ко мне руку и кричал высоким женским голосом, далеко отдававшимся в жарком летнем воздухе. Я в ужасе оглядывался, но никто его не слышал. Спасатель, бронзовый атлет, улыбался с деревянной вышки девице в красном купальнике. Вопль Криса перешел в бульканье: трупы опять потянули его вниз. И, пока они волокли его в темноту, на дно, я видел обращенные ко мне с мольбой мутнеющие глаза. Его руки отчаянно тянулись к пронизанной солнцем поверхности воды. Но я, вместо того чтобы нырнуть и попытаться помочь, бешено греб к берегу, туда, где я хотя бы смогу стоять. Я не успел доплыть – чья-то мягкая, будто разложившаяся рука схватила меня за голень – и потянула. Сон перешел в размытую нечеткую реальность. За ногу меня дергал Тедди. Пытался разбудить. Настала моя очередь дежурить.
Не до конца проснувшись, я хрипло спросил:
– Так ты живой, Тедди?
– Не-а. Я – мертвый, а ты – черный негр, – буркнул он.
Сон ушел окончательно. Я сел у костра, а Тедди лег спать.
Остаток ночи ребята крепко спали, а я клевал носом, вставал, садился, снова дремал. Ночь была отнюдь не тихая. Где-то победно ухала поймавшая кого-то сова, жалобно пищал какой-то мелкий зверек (наверное, совиная добыча). А кто-то – гораздо более крупный – возился в кустах. Только один звук был неизменным – пение сверчков. Никто больше не кричал. Я задремывал, просыпался, снова задремывал… в Ле-Дио за такое дежурство меня ждали бы трибунал и расстрел.
Наконец я более или менее взбодрился, но никак не мог понять, что изменилось. Потом сообразил: мне стали видны мои руки, хотя луна уже ушла. Часы показывали без четверти пять. Начался рассвет.
Я встал, потянулся до хруста в спине, отошел шагов на двадцать от сбившихся в кучку товарищей и помочился в кусты сумаха. Ночные страхи постепенно уходили. Это было приятное чувство.
Я поднялся к дороге и сидел на рельсах, катая ногами камушки. Будить остальных я не спешил: утро было такое хорошее, что ни с кем не хотелось делиться. Сверчки умолкли, тени под деревьями испарились, словно лужи на жаре. Воздух был прозрачен; наступал последний жаркий день. Птицы, которые, как и мы, всю ночь проспали, принялись деловито чирикать.
На упавший ствол, от которого мы отламывали ветки для костра, сел крапивник. Посидел, почистил перышки и улетел.
Не знаю, сколько времени я, замерев, смотрел, как с неба окончательно уползает фиолетовая темень. Наверное, долго, раз мои ягодицы начали неметь. Я уже хотел встать, когда посмотрел направо и увидел шагах в пяти лань.
Сердце у меня чуть не выпрыгнуло, в животе вдруг стало горячо от радостного волнения. Я не шевелился. Да и не смог бы. Глаза у нее были не карие, а темные, почти черные, как бархат на витрине ювелира. Ушки – словно из потертой замши. Она невозмутимо смотрела на меня, чуть опустив голову и как будто слегка удивлялась: мальчик, волосы встрепаны и местами свалялись после сна, голубые подвернутые джинсы, рубашка хаки с латаными рукавами и поднятым по моде воротничком…
А у меня было ощущение, что я получил неожиданный подарок, безумно щедрый.
Мы долго друг на друга глядели. Потом лань отвернулась и, беззаботно потряхивая куцым хвостиком, перешла рельсы. Нашла траву и стала щипать. Я глазам не верил. Пасется! На меня она даже не смотрела (да и незачем было, я будто примерз).
Тут рельс подо мной задрожал. Через секунду лань подняла голову в сторону Касл-Рока. Ее черный, как древесная кора, нос зашевелился, ловя запахи. Три больших прыжка, и она скрылась в лесу – бесшумно, лишь ветка треснула у нее под копытом, словно выстрелил стартовый пистолет.
Будто зачарованный, смотрел я на место, где она только что стояла, пока тишину не разбил шум поезда. Я мигом скатился с насыпи.
Ребята зевали и почесывались: поезд всех разбудил. Мы потолковали о «призраке-скандалисте», как назвал его Крис; впрочем, совсем чуть-чуть. Днем эта тема казалась несерьезной, почти неуместной. Лучше и не вспоминать.
