Меня подмывало рассказать про лань, но я не стал. Решил: пусть она будет только моя. До сегодняшнего дня не рассказывал и не писал. Стоило записать – и эпизод померк, не особенно важный, так, пустяки. Однако для меня это было самое лучшее в нашем путешествии, момент истины, и именно к нему я возвращался в трудные времена, когда был беспомощен. Например, во Вьетнаме: я увидел парня, который держался за нос, а потом он убрал руку, и оказалось, носа нет – отстрелен. Или когда доктор предрек, что мой сын родится с гидроцефалией (у мальчишки, слава богу, просто оказалась большая голова). Или в мучительные недели, пока умирала моя мама. Я всегда возвращался мыслями в то утро, видел замшевые ушки, мелькание белого хвостика. Но кто же на свете это поймет? Может, пятьсот миллионов китайцев? Да, о самом важном рассказывать труднее всего, потому что слова убивают суть. Трудно заставить неизвестных тебе людей ценить то, что дорого тебе.
Дальше пути поворачивали на юго-запад и шли через густой подлесок. Мы позавтракали поздней голубикой, но ягодами ведь не наешься, только желудок обманешь на полчаса, а потом он опять недовольно заворчит.
Мы возвратились к путям и сели передохнуть. Рты у нас были синие, голые спины и животы исцарапаны ветками.
Верн хмуро бубнил, что хорошо бы яичницы с беконом.
Утренняя облачность растаяла без следа, и к девяти часам небо побледнело; от одного взгляда на него делалось жарче. По нашим покрытым пылью спинам и животам струился пот, оставляя дорожки чистой кожи. Вокруг тучами роились комары и слепни. Предстоящие восемь или десять миль пути тоже не прибавляли радости. Однако наша цель влекла и завораживала, и мы шли даже быстрее, чем следовало по такой жаре. Нам не терпелось увидеть мертвое тело, говорю вам прямо и откровенно. И неважно, пройдет ли все благополучно или же мы потом лишимся сна и станем мучиться кошмарами – нам хотелось его видеть. Более того, мы думали, что
В половине десятого Тедди и Крис углядели впереди воду и крикнули нам с Верном. Мы рванули к ним. Крис смеялся и был в восторге.
– Смотрите, это бобры, их работа!
Там и в самом деле были бобровые сооружения. Под железнодорожной насыпью проходила труба для водостока, и с одного конца бобры перегородили ее аккуратненькой плотинкой – ветки, палки, листья, прутики, ил. Да уж, хитрые черти. Перед плотинкой образовался небольшой пруд, и вода так и сверкала на солнце. Кое-где из нее торчали бобровые хатки, похожие на маленькие иглу. Кора с ближайших деревьев была обглодана, местами до трехфутовой высоты.
– Железнодорожники эту красоту снесут, – сказал Крис.
– Зачем? – удивился Верн.
– Нельзя, чтобы здесь была вода. Может подмыть их драгоценную насыпь – потому здесь и труба. Пару-тройку бобров подстрелят, остальных распугают, плотину сломают. И будет опять болото.
– Их вроде бы едят, – предположил Тедди.
Крис пожал плечами.
– Плевать всем на бобров. На юге Мэна – точно.
– Интересно, хватит здесь глубины, чтобы поплавать? – Верн жадно глядел на воду.
– Не проверим – не узнаем, – сказал Тедди.
– Кто первый? – спросил я.
– Я пойду! – Крис сбежал к воде, стряхнул кеды, отвязал с пояса и отбросил рубашку. Рывком сдернул штаны и трусы. Стоя сначала на одной ноге, потом на другой, стянул носки. И плашмя бросился в воду. Вынырнул, потряс головой.
– Черт, шикарно! – крикнул он.
– Глубоко? – поинтересовался Тедди. Он плавать не умел.
Вода доходила Крису до груди. На плече у него виднелось какое-то черно-серое пятно. Ошметок ила, подумал я и не стал присматриваться. А стоило – избавил бы себя от лишних ночных кошмаров.
– Давайте сюда, слабачки!
Крис одним мощным гребком достиг противоположного берега и так же вернулся. А мы уже успели раздеться. Сначала пошел Верн, за ним – я.
Ощущение было невероятное – чистота, прохлада. Я поплыл к Крису, наслаждаясь шелковистым прикосновением воды к голому телу. Потом мы стояли и с улыбкой смотрели друг на друга. И одновременно сказали:
– Класс!
– Ну ты, придурок! – смеясь бросил Крис, брызнул мне в лицо и поплыл в другом направлении.
Не меньше получаса мы бесились в воде, пока до нас не дошло, что в ней полно пиявок. Мы прыгали, ныряли, плавали, топили друг друга. И знать ничего не знали. Верн даже на руки встал на неглубоком месте. Когда его ноги выскочили из воды, образуя победный знак «V», я заметил на них черные пятна, как в самом начале на плече у Криса. Слизняки – и огромные.
У Криса отвисла челюсть, а у меня кровь застыла в жилах. Тедди резко побледнел и заверещал. И мы все трое, забарахтавшись, рванули прочь из воды. Теперь-то я хорошо знаю, что пиявки совершенно безвредны, но это ничуть не уменьшает дикого страха, который они внушали мне со дня моего купания в лесной запруде. Их зловредная слюна содержит обезболивающие вещества и антикоагулянты, и потому жертва вообще ничего не чувствует. И если не увидит пиявку, та будет сосать кровь, пока не раздуется до тошнотворного вида, – тогда она отваливается или буквально лопается.
