Мы выбрались на берег, и Тедди, увидев себя, затрясся в истерическом припадке. Он отдирал от кожи пиявок и визжал.
Верн тем временем встал на ноги и взирал на нас озадаченно.
– Какого такого…
– Пиявки! – вопил Тедди, отдирая очередную от ноги и отшвыривая подальше. – Кровопийцы долбаные, мерзопакостные! – Голос у него сорвался.
– Ой боже-боже-боже-боже! – закричал Верн. Он рванулся к нам и вывалился на берег.
Мне было холодно. Жара куда-то вдруг подевалась. Я приказал себе сохранять спокойствие. Не кричать. Я же не хлюпик. С полдюжины пиявок я снял у себя с рук и несколько штук – с груди.
Крис повернулся ко мне спиной:
– Горди, посмотри – есть? Если есть, сними, пожалуйста.
Еще как были – пять или шесть, переливались у него на спине, словно жуткие черные наросты. Я стал отрывать от него мягких гладких кровососов, а потом Крис взялся за мою спину.
Я немного успокоился… и опустил взгляд. И увидел у себя на яичках огромную праматерь всех на свете пиявок – раздувшуюся раза в четыре крупнее предыдущих. Ее черное тело приобрело красновато-фиолетовый оттенок. Больше я не мог держать себя в руках. Пусть не внешне, а лишь в глубине души – но ведь это важнее всего. Попробовал стряхнуть гладкую клейкую гадость тыльной стороной руки. Не вышло. Я никак не мог заставить себя взяться за нее пальцами. Повернулся к Крису, но и заговорить не смог, просто показал. Он, и без того бледный, вообще побелел.
– Не могу ее снять, – выдавил я. – Может, ты…
Крис подался назад, вертя головой. Рот у него скривился. Пряча взгляд, он сказал:
– Не могу, Горди. Извини, но я – пас. Нет.
Он вдруг склонился, прижимая руку к груди, словно слуга в старинной комедии, – и его вырвало в кусты можжевельника.
Я взялся за нее – и она лопнула у меня в руке. По ладони и по бедру потекла теплая кровь – моя собственная. Я разревелся.
Плача, я добрел до одежды, натянул ее. Мне не хотелось плакать, однако остановиться я не мог. Хуже того – меня стали сотрясать рыдания.
Ко мне подбежал голый Верн.
– Я всех стряхнул, Горди? Посмотри – всех?
Он вертелся как чокнутый танцор на карнавале.
– Ну, все или нет, скажи, Горди! А?
Он глядел куда-то мимо меня, а глаза у него были пустые, как у карусельного коня.
Я кивнул, не переставая плакать. Похоже, я становился прямо-таки профи в этом деле. Потом застегнул рубашку на все пуговицы. Надел носки и кеды. Мало-помалу слезы перестали течь. Я еще немного повсхлипывал и успокоился.
Ко мне подошел Крис. Он вытирал рот листьями. Глаза у него были мутные, вид – виноватый.
Одевшись, мы чуть постояли, глядя друг на друга, и стали подниматься на насыпь. Я разок оглянулся на лопнувшую пиявку – она валялась на затоптанной траве, где мы скакали и стряхивали их. Она была сдувшаяся… но все равно страшная.
Спустя четырнадцать лет я продал свой первый роман и отправился в Нью-Йорк. Кит, мой издатель, пообещал мне по телефону трехдневный праздник. Пока я там был, постарался ничего не упустить из стандартного туристского набора: просмотр мюзикла в «Радио-сити», подъем на верхушку Эмпайр-стейт-билдинг (да, самым высоким зданием для меня навсегда останется то, на которое в 1933 году влезал Кинг-Конг), ночная прогулка по Таймс-сквер. Кит с огромным удовольствием показывал мне город. Напоследок мы отправились на пароме на Стейтен-Айленд. Я стоял у поручней и, случайно глянув вниз, увидел множество использованных презервативов, которые тихонько покачивались на воде. И я вдруг резко все вспомнил, а может, перенесся во времени. Так или иначе – на секунду я вернулся туда, на железнодорожную насыпь, и смотрел на лопнувшую пиявку: мертвую, сдувшуюся… и страшную.
Кит, видимо, заметил, как у меня изменилось лицо; он сказал:
– Конечно, не слишком красиво.
Я только головой покачал – в том смысле, что не нужно извиняться, не только здесь можно увидеть подобную картину. И подумал:
А вслух произнес другое:
– Нет, я просто кое о чем вспомнил.
О самых важных вещах рассказывать труднее всего.
