У Верна на пятке натерся волдырь. Мы остановились, и все отдыхали, пока он обкладывал его мхом, который соскоблил с большого дуба.
– Как думаешь, Горди, дождь будет? – спросил Тедди.
– Думаю, будет.
– Вот ссаный день, – вздохнул он. – И кончится так же.
Я засмеялся, а он подмигнул.
Мы пошли дальше – чуть медленнее из-за больной ноги Верна.
По-прежнему стояла жара, да еще влажности прибавилось, но мы уже не сомневались: дождь будет. Птицы метались по небу и кричали. Свет из слепяще яркого сделался каким-то мутным, слегка даже перламутровым. Наши тени постепенно стали расплывчатыми, едва заметными. Солнце то появлялось, то вновь пряталось за тучами; небо на юге приобрело медный оттенок. Мы смотрели на тучи, очарованные их размером и зловещим видом. То тут, то там они разражались яркими вспышками, становясь на мгновенье из фиолетовых светло-серыми. Довольно близко блеснула кривой двузубой вилкой молния, такая яркая, что сетчатка моего глаза воспроизвела ее голубые контуры. Следом небо сотряс долгий раскат грома.
Мы немного поворчали насчет того, что вот, мол, попадем под дождь… Впрочем, нам давно хотелось свежести и прохлады, причем без всяких пиявок.
Примерно в половине четвертого в просветах между деревьями заблестела река.
– Вот она! – ликующе завопил Крис. – Роял-ривер!
Мы тотчас обрели второе дыхание и прибавили ходу. Буря приближалась. Воздух стал колючим, температура мгновенно упала градусов на десять. Я глянул вниз – тени не было совсем.
Мы опять шли попарно. Во рту у меня пересохло, челюсти слегка сводило от напряжения. Солнце в очередной раз ушло и больше не появлялось. Поглотившая его туча стала по краям золотой, словно на картинке в Библии, а потом темно-красной, – и через миг от солнца не осталось и следа. Исчез последний кусочек голубого неба, и сделалось совсем пасмурно. Мы явственно чувствовали запах реки, словно кони, спешащие на водопой, но, возможно, то был запах дождя. От целого океана воды над головами нас отделяла лишь тонкая оболочка, готовая в любой момент прорваться.
Я старался смотреть на придорожные кусты, однако невольно поглядывал на небо, где все металось и бурлило; темные краски обещали любые напасти: бурю, воду, огонь, град. Холодный ветер усилился и свистел в ветвях. Совсем рядом ударила страшенная молния; я вскрикнул и закрыл руками лицо. Как будто небеса сфотографировали меня со вспышкой: мальчик с обвязанной вокруг пояса рубашкой, весь покрытый гусиной кожей и бледный от страха. Шагах в тридцати с треском рухнуло большое дерево. И тут же – раскат грома, от которого я присел. Хотелось оказаться дома и почитывать книгу в безопасном месте. Например, в подвале.
– Гос-споди! – тонким дрожащим голосом завопил Верн. – Господи, Крис, гляди!
Я тоже посмотрел, куда он указывал, и увидел катящийся над рельсами бело-голубой шарик. Он потрескивал и шипел, словно разозленная кошка. И пролетел мимо нас, а мы стояли, не веря глазам: такое и вправду существует! Шагах в пятнадцати он издал хлопок – и исчез, оставив густой запах озона.
– Какого черта я тут делаю, – пробормотал Тедди.
– Ух, круто! – радостно воскликнул Крис. – Так круто, что и поверить невозможно!
Однако я был согласен с Тедди. От взгляда на небо у меня начинала кружиться голова, как будто я смотрел в выложенный мрамором перевернутый колодец. Рядом опять ударила молния, и мы съежились. Теперь озоном пахло гораздо сильнее. И гром загремел буквально сразу.
У меня еще звенело в ушах, когда Верн победно завопил:
– ВОН ОН! ВОН! ТАМ! Я ЕГО НАШЕЛ!
Даже теперь, стоит мне только закрыть глаза и сосредоточиться, я вижу эту сцену. Верн стоит на рельсе в позе марсового матроса, увидевшего землю: одной рукой прикрывает глаза от яркого света молний, другая простерта вперед.
Мы подбежали и стали смотреть. Я сначала подумал, что у Верна просто разыгралось воображение. Жара, пиявки-кровососы, теперь еще гроза эта… вот он слегка и сдвинулся. У меня даже мелькнула мысль, что лучше бы так и было. Именно в тот миг я понял: не хочу видеть никакого трупа, хоть бы и крысиного.
Часть насыпи здесь размыли весенние дожди. У ремонтников то ли не нашлось времени ею заняться, то ли они пока не знали. Внизу образовался заболоченный, дурно пахнущий пятачок, покрытый травой и кустами. А из зарослей дикой куманики торчала бледная рука.
Мы перестали дышать. Я-то уж точно.
Ветер усилился – злобный, резкий, он дул сразу со всех сторон, кружился и хлестал наши потные разгоряченные тела. А мы его почти не замечали. Кажется, я боялся, что Тедди завопит «Десант, к прыжку!» – я бы тогда с ума сошел. И вообще, легче смотреть на тело целиком, а тут была только одна рука, безвольно обмякшая, ужасно белая, как у утопленника, пальцы растопырены. И мы сразу прониклись. Прочувствовали, что значит смерть. Образ этой руки встает передо мной всякий раз, когда я слышу или читаю о каком-нибудь убийстве. А дальше, «за кадром», лежало тело Рэя Брауэра.
Сверкали молнии, и раскаты грома перекрывали друг друга, словно состязаясь у нас над головами.
– Ч-ч-черт! – Крис не выругался, а скорее бессильно выдохнул.
