Верн лихорадочно облизывал губы, будто попробовал какой-то неведомый деликатес и не мог понять, нравится ему или нет.
Тедди просто стоял и смотрел. Ветер трепал его грязные лохматые волосы, то открывая, то закрывая уши. Лицо у него было совершенно без выражения. Может, я что-то в нем и увидел, но тогда еще не понял.
По руке бегали туда-сюда черные муравьи.
Со всех сторон вдруг раздался громкий шепот, словно деревья заметили наше присутствие и решили нас обсудить. Это пошел дождь.
На руки и на голову падали здоровенные капли. Они сыпались всюду, и земля под ними на миг становилась темнее, но, быстро впитав долгожданную влагу, опять светлела. Эти крупные капли кончились быстро.
Я посмотрел на Криса, а он – на меня.
И тут все началось с новой силой, как будто там, наверху, включили душ. Шепот деревьев сменился трескучей бранью. Казалось, нас осуждают за нашу находку, и это было страшно. Про антропоморфизм – очеловечивание природы – я узнал уже в колледже, да и там только глупцы считали, что это исключительно литературный прием.
Крис прыгнул с насыпи. Волосы у него полностью намокли. Я прыгнул следом. Верн и Тедди поспешили за нами, однако мы первыми подошли к телу Рэя Брауэра. Он лежал ничком. Крис заглянул мне в глаза. Лицо у него было застывшее, суровое – и взрослое. Я кивнул в ответ на немой вопрос.
Думаю, Рэй не имел особых повреждений, так как он лежал здесь, а не на рельсах, и поезд сшиб его в тот момент, когда он пытался соскочить с дороги. От удара он перекувырнулся через голову, потому что ею он лежал к дороге, а руки вытянул вперед, словно ныряльщик перед прыжком в воду. Упал он прямо на заболоченный пятачок. Темно-рыжие волосы от сырости чуть завились на концах. Крови натекло не так чтобы до жути много. Куда больше отвращения вызывали муравьи. На мальчике была темно-зеленая рубашка и джинсы. В нескольких футах от тела валялись в кустах грязные кеды. Меня это озадачило: он – вот, а кеды – вон где. А потом я понял, почему так, и мне словно врезали ниже пояса.
Моя жена, дети, друзья – все думают, что здорово иметь такое воображение, как у меня: оно не только полезно для моей писанины, но, когда мне скучно, например, помогает мысленно прокрутить какое-нибудь кино. Они, в общем, правы, вот только мне это часто выходит боком. Воображение больно терзает меня своими остро сточенными как у дикаря-каннибала зубами. Я замечаю такое, что потом не дает мне спать по ночам… И вот теперь я увидел нечто подобное, увидел – и понял все с ужасающей ясностью. Рэя буквально выбило из обуви. Да, поезд именно выбил мальчика из кед, как выбил из его тела жизнь.
Эта мысль не давала мне покоя всю обратную дорогу. Мальчик – мертв. Он не заболел. И не спит. Никогда больше он не проснется утром, никогда его не прохватит понос от зеленых яблок, он не обожжется ядовитым плющом, не напишет контрольную. Он – мертвый. Совсем мертвый. Он уже не пойдет весной с приятелями собирать по кустам пустые бутылки. А первого ноября его не будет тошнить после горы съеденных хэллоуинских сладостей. Никого из девочек он не дернет за косичку. Никому не расквасит нос – и ему никто не расквасит. Сплошные «не сможет», «никогда», «никому», «уже не». Он – как севшая батарейка. Сгоревший предохранитель. Корзина для бумаг под учительским столом, из которой пахнет карандашной стружкой и апельсиновыми корками. Или как заброшенный дом с привидениями на окраине города – окна разбиты, табличку «НЕ ВХОДИТЬ» снесло ветром, на чердаке – летучие мыши, в подвале – сырость и черви. Мальчик умер, господа хорошие, умер. Я могу стараться весь день, но расстояние между его босыми ногами и старыми кедами – мне его не постичь. Всего два шага – и целая бесконечность. Мальчика разлучили с его кедами без всякой возможности на воссоединение. Он был мертв.
Под проливным дождем, вспышками молний и раскатами грома мы перевернули его на спину.
По лицу и шее ползали муравьи и жучки. Забегали под воротник и выбегали. Открытые глаза смотрели в разные стороны: один закатился так, что едва виднелся зрачок, а другой смотрел прямо в грозовое небо. Кровь, видимо, натекшая на губы и подбородок из носа, успела подсохнуть. Правая часть лица посинела от удара. Выглядел он, однако, не очень страшно. Помню, брат нечаянно шарахнул меня по лицу дверью, так у меня синяки были похуже, да еще кровища хлестала из носу. Притом поужинал я с аппетитом и даже добавки взял.
Тедди и Верн стояли рядом. Если бы смотрящий в небо глаз Рэя Брауэра мог нас видеть, мы показались бы ему могильщиками из фильма ужасов.
Изо рта у него выполз жук, прошелся по гладкой щеке, свалился в траву и улетел.
– Не, вы видали? – тонким голосом спросил Тедди. – Парень кишит жуками. Держу пари, у него и мозги…
– Тедди, заткнись, а? – сказал Крис, и Тедди с облегчением замолчал.
В небе мелькнула голубая молния – и отразилась в глазу Рэя.
Хотелось верить: он рад, что его нашли, причем нашли ребята его возраста. Тело уже начало раздуваться, и запах стоял неприятный, как будто здесь напукали.
