Четыре сезона полностью

Лицо у него разбито с одной стороны, и кровь текла из носа. Никаких других видимых повреждений. Да люди после драки в баре являются в худшем виде. Поезд его, конечно, сбил, иначе он не вылетел бы из обуви. Только почему машинист не заметил мальчика? И возможно ли, что поезд убил его не сразу? При определенном стечении обстоятельств, думал я, могло быть и так. Рэй пытается убраться с насыпи и получает сильнейший удар в бок, такой, что даже зубы клацнули. Он перекувыркивается, летя с насыпи. Лежит в темноте и дрожит. Возможно, он пролежал так несколько часов, один во всем мире, не соображая, где он и что с ним. И умер от страха.

Однажды у меня в руках умерла птица со сломанным крылом. Она вся трепетала, открывала и закрывала клюв и смотрела на меня такими яркими глазами… А потом дрожь прекратилась, клюв остался полуоткрытым, глаза потускнели.

Такое могло случиться и с Рэем Брауэром. Он сильно испугался, и у него не хватило сил жить.

Другая мысль, однако, преследовала меня еще упорнее. Ведь он отправился за ягодами. Вроде бы в новостях говорили, что он ушел с жестяным ведерком. Потом я побывал в библиотеке, просмотрел подшивки газет. Именно так – он пошел собирать ягоды и взял ведро. Но мы-то его не нашли! Мы нашли его самого и обувь. Видимо, Рэй потерял ведерко где-то по дороге. Наверное, сначала он долго за него цеплялся, ведь оно связывало его с домом. А потом ему становилось все страшнее, навалилось чувство одиночества, он знал: никто его не спасет, нужно спасаться самому. Его одолел настоящий ледяной ужас, и он бросил где-нибудь ведерко, сам того не заметив.

Уже взрослый, я подумывал поехать и поискать его – знаете, как порой нас преследуют нездоровые мысли? Ясным летним утром доехать на своем почти новом «форде» до конца Харлоу-роуд – одному, без жены и детей. Пусть остаются в том, надежном и понятном мире. Я не раз представлял, как это будет. Достаю рюкзак, ставлю его на задний бампер – машина у меня нестандартная, по особому заказу, – не спеша снимаю рубашку и обвязываю рукава вокруг пояса. Натираюсь репеллентом от насекомых – и в лес, к маленькому болотцу, где мы нашли Рэя Брауэра. Может, там, где он лежал, трава измялась и пожелтела? Нет, конечно. Там уже все по-другому, но до чего же тонкая грань отделяет взрослого писателя – дядю с кожаными заплатками на рукавах вельветового пиджака – от мифов его детства… Потом я поднимаюсь по насыпи – она-то ведь не заросла травой и бурьяном – и шагаю между ржавых рельсов по старым шпалам в сторону Чемберлена.

Дурацкая мысль – искать жестяное ведерко, провалявшееся в лесу четырнадцать лет. Оно или полностью проржавело, или так заросло, что и не найти, а может, его давно смешал с землей бульдозер, расчищавший площадку под какое-нибудь строительство. Только я почему-то уверен, что оно где-то там, лежит недалеко от железнодорожной ветки, и с большим трудом подавляю сумасшедшие порывы отправиться на его поиски. Они обычно бывают по утрам, когда жена принимает душ, а дети смотрят «Бэтмена» или «Человека-паука». Я тогда один и чувствую себя тем Горди Лашансом, который когда-то бродил по земле, болтал и шагал, а иногда и полз на пузе, как ящерка. Я – тот мальчик, думается мне. А следом тотчас приходит другая мысль, словно окатывает меня холодной водой: Который мальчик из двух?

Я пью чай, в кухню заглядывают косые лучи солнца, с другого конца дома доносится звук телевизора, из ванной – шум воды. В висках у меня постукивает – последняя кружка пива вчера явно была лишняя. В такие минуты я чувствую: ведерко можно найти. И представляю, как под ярким летним солнцем поблескивает сквозь ржавчину ободок. Я спускаюсь по насыпи, раздвигаю траву, которая плотно оплетает дужку… и что потом? Ничего, я просто заберу его сюда, в сегодняшний день. Поверчу в руках, ощущая поверхность, – ведь последний, кто его касался, уже много лет лежит в могиле. А вдруг там записка? Помогите, я заблудился. Конечно, ее нет, – мальчишки не таскают с собой по лесам бумагу и карандаш. Ну а если бы? Представляю, как бы я затрепетал. Собственно, все дело, наверное, в желании подержать ведерко в руках – символ того, что он умер, а я живу; доказательство, что я знаю, кто именно это был из мальчиков, из нас пятерых. Подержать, посчитать годовые слои ржавчины… почувствовать тепло солнца, которое на него светило, и холод снега, на него падавшего. Подумать о том, где был я, когда все это с ним происходило, что делал, кого любил, как жил. Я бы рассмотрел его, а потом – посмотрел бы на себя. Надеюсь, вы меня понимаете.

В Касл-Рок мы вернулись в воскресенье перед Днем труда, в начале шестого утра. Шли всю ночь. Не жаловался никто, хотя все натерли себе волдыри и голодные были как звери. У меня гудела голова от невыносимой боли, ступни горели, ноги подкашивались. Два раза мы спускались с насыпи – пропустить поезд. Один шел в нашем направлении, но очень быстро, не запрыгнешь. Когда мы подошли к переезду, свет едва брезжил.