Задняя дверь была заперта; я достал из-под коврика запасной ключ и вошел. В чистейшей кухне царила тишина. Я даже услышал, как гудят флюоресцентные лампы, когда включил свет.
Уже много лет я вставал по утрам сам и не помнил, когда меня в последний раз будила мама.
Я снял рубашку, положил в корзину за стиральной машиной. Достал из-под раковины чистую тряпицу и тщательно обтерся – лицо, шею, подмышки, живот. Потом расстегнул штаны и оттирал все в паху, пока не стало больно. Полностью оттереть не получилось, зато красный след от пиявки уменьшился. У меня так и остался небольшой шрам в форме полумесяца. Однажды жена спросила, откуда он, и я неожиданно для себя что-то наврал.
Тряпку я выбросил – очень она стала грязная.
Потом взял яйца и разбил шесть штук на сковороду. Когда они слегка поджарились, я нарезал ананаса, налил себе с пол-литра молока. И только собрался есть, как вошла мама – в линялом розовом халате, седые волосы собраны в пучок, в руке сигарета.
– Гордон, где ты был?
– Путешествовал. – Я приступил к еде. – Сначала мы поставили палатку на лужайке у Верна, а потом пошли за кирпичный завод. Мама Верна обещала тебе позвонить. Не звонила?
– Может, она с папой разговаривала. – Розовым привидением мама проплыла к раковине. Свет от ламп ее не красил: кожа от него казалась желтоватой.
Она вздохнула – как всхлипнула.
– По утрам мне больше всего его не хватает. Я каждое утро заглядываю к нему в комнату, и она пустая, понимаешь, Горди? Пустая.
– Фигово.
– Он всегда спал с открытым окном… Ты что-то сказал?
– Ничего важного, мам.
– И кутался в одеяло, – закончила она.
Стоя ко мне спиной она смотрела в окно. Я сидел и ел. И дрожал.
Продолжения у этой истории не было. Нет, тело Рэя Брауэра нашли, просто ни наша шайка, ни другая вознаграждения не получили. Видимо, Туз поразмыслил и решил, что лучше всего сообщить о трупе по телефону, не называя себя. Во всяком случае, в новостях сказали об анонимном звонке, помогшем найти тело. Я имею в виду, что никто из наших родителей так и не узнал, чем мы занимались в те выходные.
Отец Криса, разумеется, еще не протрезвел. Мать уехала к сестре в Льюистон – она всегда туда сбегала, когда мистер Чемберс уходил в запой. Младших детей она оставила на попечение Глаза. Тот поступил очень ответственно: свалил из города с Тузом и прочими дружками, бросив девятилетнего Шелдона, пятилетнего Эмери и двухлетнюю Дебору на произвол судьбы.
Мама Тедди на второй вечер забеспокоилась и позвонила маме Верна. Мама Верна (ей, как и сынку, не грозила победа в викторине) подтвердила, что мы все в палатке у них за домом. Это она знала точно, поскольку на лугу маячил какой-то свет. Миссис Дюшамп выразила надежду, что мы там не курим, а миссис Тессио заверила ее, что свет вроде бы от фонариков и никто из друзей Верна или Билли, она уверена, не курит.
Мой отец задавал вопросы, и ему не понравились мои невнятные ответы. В результате он заявил, что нам как-нибудь надо бы съездить вместе на рыбалку, тем все и кончилось. Повстречайся наши родители в течение недели-другой после тех выходных – нас бы сразу разоблачили. Но они не повстречались.
Майло Пресман жаловаться не стал. Наверное, подумал хорошенько и понял, что доказать ничего не сможет, да еще мы расскажем, как он натравливал на меня Киллера.
Итак, продолжения у истории не было, зато был конец.
Я возвращался из школы домой, и прямо на тротуаре меня подрезал черный «форд» пятьдесят второго года. Машину я узнал сразу. «Гангстерские» покрышки с белыми боками, огромный хромированный бампер, усилитель руля из оргстекла с вырезанной внутри розой. Под задним стеклом нарисованы двойка и одноглазый валет, а под ними надпись готическим шрифтом: «БЕРЕГИСЬ – ДЖОКЕР!»
Дверцы открылись, и вышли Туз и Пушок.
– Дешевка, значит, да? – спросил Туз, ласково улыбаясь. – А моя мать раздвигает ноги, да?
– Сейчас мы за тебя возьмемся, – сообщил Пушок.
Я бросил портфель и побежал. Работал ногами изо всех сил, однако не успел пробежать и квартала, как меня догнали. Туз дал мне подножку, и я растянулся на тротуаре. Ударился подбородком так, что не искры из глаз посыпались, а целые фейерверки. Когда меня схватили, я уже ревел – не из-за разбитых в кровь локтей и коленок, и даже не от страха. Я ревел от дикой бессильной ярости. И думал о Крисе.
Резко крутанувшись, я едва не вырвался. И тогда Пушок двинул меня коленом в пах. Боль была невероятная, ослепляющая, ни с чем не сравнимая. Мне открылись такие ее горизонты, о каких я и не подозревал. Я закричал. Это был мой единственный шанс на спасение.
Туз нанес мне два сильных, сокрушительных удара в лицо. От первого у меня отключился левый глаз; я потом четыре дня им не видел. Вторым ударом он сломал мне нос, хруст был такой, что куда там самым хрустящим чипсам.
И тут вышла из дома старенькая миссис Чалмерс: в костлявой руке тросточка, во рту – сигаретка. И сразу закричала:
– Эй! Эй, вы! А ну прекратите! Отпустите его! Хулиганы!
