Четыре сезона полностью

Крис посмотрел на мост, посмотрел на реку, посмотрел на нас.

– Мне пофигу, я пойду, и все. Собьет поезд – не надо будет трястись из-за этого козла Мэррила.

И мы все пошли по мосту, точнее, потащились. Поезда не было. Дойдя до свалки, мы перелезли через забор (какой там Майло с Киллером в такую рань!) и зашагали прямо к колонке. Верн стал качать воду; мы все по очереди подставляли головы под ледяную струю, брызгались и пили, пили сколько влезет. Потом все же пришлось надеть рубашки: утро было прохладное. Доковыляв до города, мы остановились у ничейного участка и посмотрели на наш домик на дереве. Чтобы не смотреть друг на друга.

– Ну, – заговорил наконец Тедди, – до встречи в среду, в школе. Я, наверное, до среды и просплю.

– И я, – сказал Верн. – Не хочу никуда мотаться, намотался, хватит.

Крис тихонько насвистывал и не сказал ничего.

– Ну, Крис, – смущенно пробормотал Тедди, – без обид?

– Ага. – На усталом и печальном лице Криса вдруг засияла улыбка. – У нас ведь все получилось! И этих мы уделали.

– Да, – согласился Верн. – А теперь Билли меня уделает.

– И что? Меня Ричи обработает, а Туз примется за Горди, а кто-то еще – за Тедди. Но мы победили!

– Точно, – поддакнул Верн без всякой радости в голосе.

Крис посмотрел на меня.

– У нас ведь получилось, Горди? Оно того стоило, правда?

– Конечно, стоило.

– К чертям собачьим, – равнодушно сказал Тедди. – Вам впору выступать перед журналистами. Дайте пять – и я пошел, а то мать, наверное, уже в ФБР обзвонилась.

Мы засмеялись, а Тедди, как всегда, изобразил удивление – он, мол, и не думал шутить. Все пожали друг другу руки. Тедди и Верн отправились по домам, а я чуть помедлил.

– Пройдусь с тобой, – сказал Крис.

– Пошли.

Мы молча прошагали квартал или больше. Едва рассвело, и в городе стояла тишина. У меня возникло какое-то почти благоговейное чувство, которое прогнало усталость. Мы бодрствуем, а весь мир еще спит. Я почти ждал, что, завернув за угол, в конце Карбайн-стрит, где проходит железная дорога, увижу свою лань.

Первым заговорил Крис:

– Они проболтаются.

– Обязательно. Но не сегодня и не завтра, так что не волнуйся. Они не скоро расскажут. Лет через несколько.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– Крис, они ведь боятся. Тедди, конечно, сильнее боится, из-за армии. Но и Верну тоже страшно. Некоторое время им будет невтерпеж разболтать, но они не станут. И еще, знаешь… как ни дико звучит… мне кажется, они уже толком и не помнят, что случилось.

Крис покивал.

– Об этом я не задумывался. Ты людей насквозь видишь, Горди.

– Хотелось бы.

– Точно говорю.

Некоторое время мы опять шли молча.

– Не выбраться мне из этого городишки. – Крис вздохнул. – А ты, когда будешь приезжать из колледжа на каникулы, сможешь повидать нас с Тедди и Верном в таверне «У Сьюки». Если захочешь. Только ты можешь не захотеть.

Он грустно засмеялся.

– Хватит уже на себя наговаривать! – Я старался излучать уверенность, однако перед глазами так и стояла та сцена в лесу. Предположим, я отнес их старухе Саймонс, признался ей, и все равно меня на три дня выгнали, потому что деньги так и не всплыли. И глаза Криса. У него был такой взгляд…

– Больше не буду, папочка.

– А то умру сейчас от жалости, – добавил я.

– Мы его нашли! – сказал Крис; глаза у него странно потемнели.

Дошагав до моей улицы, мы постояли на углу. Была четверть седьмого. Невдалеке перед витриной магазина, принадлежавшего дяде нашего Тедди, остановился фургончик «Санди телеграм». Человек в джинсах и футболке швырнул на крыльцо пачку газет. Она перевернулась вверх тормашками, – на последней странице, конечно, была полоса комиксов, цветных по случаю воскресного дня. Фургончик отъехал – повез новости мира по всему нашему захолустью: в Отисфилд, Норуэй, Париж, Уотерфорд, Стонем. Мне хотелось сказать Крису кое-что важное, но я не знал как.

– Дай пять! – устало бросил он.

– Крис…

– Давай.

Я протянул ему руку.

– Скоро увидимся.

– А может, еще скорее. – Крис улыбнулся такой же солнечной улыбкой. – Пока, придурок.

И ушел, смеясь и двигаясь легко и с грацией, словно он один из нас не устал, и не стер ноги, и не ели его комары, клещи и мошкара. Словно не было у него никаких забот и шел он в роскошную резиденцию, а не в домишко из трех комнат (точнее говоря, хибару), без водопровода и с кусками пластика вместо разбитых стекол в окнах, хибару, где его, вероятно, поджидал братец, готовый отлупить. Знай я даже, что именно хочу сказать, все равно не смог бы. Похоже, слова уничтожают суть любви – легко ли писателю в таком признаться? – да, именно так. Если сказать лани, что ты ее не тронешь, она убежит. Слово – уже опасность. Любовь совсем не такая, как пишут о ней всякие бездельники-поэты. У нее есть зубы, она может больно укусить, и раны никогда не затянутся. Не исцелит их никакое слово или набор слов. Скорее погибнет слово, вот в чем штука. Уж поверьте мне, ведь я словами зарабатываю на жизнь и знаю, о чем говорю.