Мы занимались вместе почти каждый вечер, иногда шесть часов подряд. Я после этих занятий совершенно обессилевал. Порой меня даже пугали яростная одержимость Криса и то, как же много ему еще нужно наверстывать. Чтобы понять хотя бы начала алгебры, ему следовало изучить дроби, поскольку в пятом классе он, вместе с Тедди и Верном, занимался всякой хренью вместо учебы. Когда он пытался разобраться в «Pater noster qui es in caelis»[40], мне пришлось объяснять ему, что такое существительные, предлоги и так далее. В учебнике английской грамматики на внутренней стороне обложки он аккуратно вывел: «ГЕРУНДИЙ-ДЕРЬМУНДИЙ». Сочинения Крис писал неплохо и мысли излагал вполне связно, только вот с грамматикой была беда, а запятые он вообще ставил как будто наугад. «Грамматику» он зачитал до дыр, и ему пришлось покупать новую. То была его первая собственная книга, и она стала для него все равно что Библия.
И все-таки его приняли в колледж. В выпускном классе мы никаких наград не получили, я был седьмым по успеваемости, а Крис – девятнадцатым. Нас взяли в Университет Мэна, только в разные колледжи. Крис выбрал правоведение, можете себе представить? Сплошная латынь…
В старших классах мы встречались с девушками, но никогда из-за них не ссорились. Означало ли это, что мы стали гомиками? Большинство наших друзей – и Тедди с Верном – так бы и решили. Мы же, однако, просто пытались выжить. Поддерживали друг друга на плаву. Насчет Криса я уже объяснил, а вот со мной все не так просто. Он страстно желал вырваться из Касл-Рока, а я желал ему помочь – и это желание считал своим лучшим качеством. Я просто не мог его бросить. Пойди он ко дну – вместе с ним погибла бы, наверное, и какая-то часть меня.
В конце весеннего семестра шестьдесят восьмого года – мы тогда ходили с длинными волосами и пропускали занятия, чтобы подискутировать о войне во Вьетнаме, – Крис зашел перекусить в кафе. Двое, стоявшие перед ним в очереди, никак не могли решить, кто из них первый. Один схватился за нож, Крис, который вечно всех нас мирил, вмешался, и ему перерезали горло. Этот тип, что с ножом, четыре раза отсидел и всего неделю назад вышел из Шоушенка. Крис умер почти мгновенно.
О его смерти я узнал из газет. Я тогда уже отучился, а Крис поступил в аспирантуру. Я полтора года был женат и преподавал английский язык. Жена моя ждала ребенка, и я пытался написать книгу. Прочитав статью, озаглавленную «СМЕРТЕЛЬНЫЙ УДАР НОЖОМ В ПОРТЛЕНДСКОМ КАФЕ», я сказал жене, что поеду выпить молочного коктейля, а сам выехал за город, остановил машину – и выплакался. Часа полтора, наверное, плакал. При жене я бы не смог. Как бы я ее ни любил, слабаком быть не желал.
Теперь я, как уже говорилось, писатель. Многие критики считают, что книги мои – барахло. Думаю, они правы… До сих пор вздрагиваю, когда пишу в анкетах «Профессия – писатель». Вообще, моя история до абсурда похожа на сказку.
Я написал книгу, и по ней поставили фильм, и он получил хорошие отзывы, стал хитом сезона. Мне было двадцать шесть. По второй книге тоже сняли фильм, а потом и по третьей. Говорю же – полный абсурд. При всем при том и жене своей я не противен, и у нас трое детей. Они меня вполне устраивают, и я, в общем, счастлив. Только вот писать – уже не такое удовольствие, как раньше. Слишком часто звонит телефон. Порой у меня болит голова, и очень сильно; я отлеживаюсь в темноте, пока боли не пройдут. По мнению врача, все дело в стрессе, он советует мне сбавить темп. Я и сам иногда за себя волнуюсь. Знаю, глупо все это… но остановиться не могу. И думаю: есть ли вообще смысл в том, чем я занимаюсь, и что я могу сделать с нашим миром, где человека уже тошнит от постоянного притворства?
Забавная штука – я встретил Туза Мэррила. Мои друзья погибли, а Туз – жив. В последний раз, когда я навещал с детьми своего отца, увидел, как он отъезжает от фабрики после конца смены.
У него опять был старый «форд», теперь семьдесят седьмого года. На бампере красовалась облезлая наклейка «РЕЙГАН-БУШ 1980». Туз потолстел и ходил остриженный «под машинку». Резкие и красивые черты спрятались под слоем жира. Дети были с моим папой, я один пошел за газетами. Я стоял у светофора, и Туз меня видел, но его лицо не изменилось. Этот мужик тридцати двух лет не узнал во мне мальчика, которому когда-то, в ином измерении, сломал нос.
Он остановился на замусоренной парковке у «Пьяного тигра», вылез и, поддернув штаны, зашел в пивную. Я представил, как Туз входит – прямо кадры из вестерна: вот он оглядывается, вдыхает запах разливного пива, закрывает дверь, другие завсегдатаи приветствуют его радостными криками, а он умещает свой зад на табурете, на котором, наверное, проводит часа три каждый день, кроме воскресенья, с той поры, как ему исполнился двадцать один.
Так вот, значит, каким он стал, Туз.
Я посмотрел налево. За фабрикой виднелась Касл-ривер – не такая широкая, как раньше, она по-прежнему текла под мостом, соединяющим Касл-Рок и Харлоу. А того, железнодорожного моста уже нет. Зато река осталась. И я тоже.
